Залежь стр. 11
один раз даже подмигнула. Откуда было знать Семену, чего стоила Шурочка Балабанова? Шурочка — это такого полета птица была, что никогда не угадаешь, где она вспорхнет, и не уследишь, куда сядет. Днем Галаганов со стыда сгорел бы, но стыд как раз то пламя, которое ночью не видно, и человек становится смелее, раскованней, что ли. Стоит, например, в комнате погаснуть свету, и люди начинают говорить откровенней почему-то.
— Я не пристаю, я просто…
— Да уж куда проще. Ты что про меня выспрашивал у Николая, хихикали оба.
— Да ничего. Спросил — чья. Ну удивился еще: в куклы играла, когда я в армию уходил…
— В тряпичные.
— Что: в тряпичные?
— В куклы. Теперь в живые играю. Так сказали тебе? Не зря ж вам пару ласковых с первого вечера захотелось?
— Послушай, Александра…
— А-а… нечего мне слушать, все вы одинаковы. Не согласный? Приходи на ток завтра, докажу. Я в пятой бригаде работаю.
Шурка звякнула щеколдой воротец, скрипнула засовом в сенях — как не было ее сроду, Семена тоже проглотила темная улица, и пока шел он по ней — собака не тявкнула.
В кухонном окошке галагановского дома теплилась увернутым фитилем лампа-пятилинейка. Мать не спит. Ей все еще не верилось, что их Сеня тут, в Лежачем Камне, жив-здоров и ушел на вечерку к Шатровым, что все это наяву, а не привиделось, и она ждала сына, чтобы еще раз убедиться, что дома он. Приподняла голову с подушки:
— Сеня, ты?
— Я, я, мама. Спи, чего не спишь? Батя-то спит уж?
— Нету, на мельнице. Ходила я к нему. Вальцы ли, пальцы какие-то полетели там. Пока не изладим, говорит, не ждите. Шутишь, говорит, уборка началась, а мельница стоит. Се-ень! А Сень… Невесту-то не подсмотрел там себе?
— Подсмотрел, спи.
Семен чуток прибавил огня, пошарил под лавками, заглянул на полати, сходил со спичками в кладовку. Вернулся, постоял посреди избы, руки в бока.
— Куда ж я его сунул? — Подошел к горничным дверям. — Мам! Ты рюкзак мой не знаешь где?
— Зачем он тебе ночью-то?
— Да комбинезонишко там был засунут.
— Выстирала все, на улке висит. Да зачем тебе?
— Надо. Ты спи. Я отца схожу попроведаю.
Семен дунул в ламповое стекло — и как в угольную шахту провалился. Подождал, может, глаза привыкнут к темноте, но светлее не становилось. Вытянул руки перед собой, вышел во двор, нащупал на бельевой веревке влажный еще комбинезон, как попало свернул его в комок, сунул под мышку и на ощупь же пошагал по проулку за огороды, где должна была быть вальцевая мельница, работающая исключительно на экспорт.
— Порода галагановская. И вечно-то им больше других надо, — проворчала мать вслед ему. Проворчала и с тем успокоилась: с возвращением сына для нее все возвратилось на свои места, как было до войны.
Демобилизовали офицера Галаганова потому, что подпадал он под категорию специалистов сельского хозяйства, которое нуждалось в нем, и в первый же вечер за торжественным застольем разговор об этом и зашел, куда лучше всего определиться Семену Григорьевичу, но Григорий Галаганов на правах отца и старшего в компании прихлопнул тот разговор корявой ладонью.
— Ша, мужики! Об этом успеется. Пусть он сперва отдохнет, сколько положено, а там время покажет куда.
Особой пользы, кроме как поддать, поднажать, поддеть,