Залежь стр. 14
только, куда она повернет.
— Сенька! Ну-ка иди, помоги воды натаскать.
Вызвала Анна сына в ограду, чтобы Григорий не впутывался в ее дела, и безо всякой артподготовки пошла в атаку:
— Ты что ж это, друг ситцевый, жеребцуешь, девку, себя и нас позоришь на старости лет? Не забывайся, смотри, какой билет на груди носишь.
— Да вы с чего взяли, мама? Никого я не позорю.
— Сказывай, — потрясла пальцем около Сенькиного носа. — Слепая, как же, не видит мать. Вы до коих пор будете по бревнам да амбарам пыль, грязь, сплетни собирать? В родительском доме вам места мало? Ишь ведь в мальчики-девочки разыгрались. Седина — в бороду, бес — в ребро? Или вводи ее в дом, или…
— В дом она не пойдет.
— Поведешь — пойдет. Не пойдет. Когда свадьба?
— Не знаю, я на Октябрьскую предлагал.
— Еще чего выдумал? Октябрьская — праздник, свадьба — обряд, и нечего их мешать. После уборочной сразу чтоб расписались мне. — И помягче: — Чего скрывал-то?
— Да… Не насмеливался. Думал, вы против будете.
— Это еще почему?
— Ну… Разговоры о ней ходят. Якобы парней имела.
— И ты не святой. Около святых черти водятся, — сожгла последний мост Анна.
Свадьбу сыграли по всем правилам, но перейти на мужеву фамилию Шурка отказалась наотрез. Мало ли что.
3
Мелькали столбы, пошатывало вагон, маялся бессонницей Федор Чамин на полке, наверстывал время паровоз.
— Ид-ду в Уфу, ид-ду в Уфу, — твердил он одно и то же, забыв, что Уфу давно проехали. Челябинск давно проехали.
— Петропавловск скоро, Евлантий Антоныч! — влетел в купе Вася Тятин, взбудоражив пылинки в луче солнца.
— До Петропавловска, Василий, еще потянешь нос.
— А сколько? Кэмэ пятьсот?!
— А ты что ж в домино свое не играешь?
— Мне хорошего напарника — я никогда не проиграю. А мое протеже спит уже?
Вася заглянул Федору под фуражку, присоседился к столику, растребушил между делом сверток, докопался до колбасы, откусил, жевнул и сморщился:
— Жирная очень. Случаем, не ваша, Евлантий Антонович, колбаска?
Колбаска была его, но произошло все до того неожиданно, что Евлантий Антонович не находил более или менее соответствующих слов и моргал глазами, раскрыв рот и выставив огромный кадык, будто яйцо вместе со скорлупой хотел проглотить, а оно застряло посреди горла.
— Интересно бы узнать, Вася, — собрался наконец с мыслями Евлантий Антонович, — кто тебя пустил на целину?
— Меня? Все не пускали. Стреноженный ушел. А что?
— А то, что умок у тебя с дыркой и попикивает.
— Это вы верно заметили, папаша! Знал бы, что за романтикой такую даль ехать, не поехал бы. Евлантий Антоныч, — Вася оглянулся на Федора и заерзал по лавке, придвигаясь ближе. — Я, допустим, за романтикой погнался, а вы за чем? Дома небось старушка, хозяйство осталось.
— Нам, Вася, вовсе нельзя на целину не ехать. Вот меня, например, земля родила и вырастила. Кто бы мы без нее? Русский от сотворения мира пахарь. Я тебе сейчас притчу расскажу. Хочешь?
— Давайте. Сказки я люблю.
— Это не сказка, это быль. Слушай. Жил на Руси один… Как бы тебе поточнее выразиться…
— Богатырь! И не один жил, а много, — помог поточнее выразиться Вася.
— Верно, не один, но и не богатырь — обыкновенный мужик. В общем, жил-был русский.
Когда Вася Тятин ел духмяную колбасу, Федька и признаков жизни не