Залежь стр. 226
же как-то вдруг выкатился из-за поворота зеленый шар светофора на переезде.
Данька круто свернул в лес, миновал будку стрелочника, сполз в глубокий кювет, выкарабкался по сыпучей гальке на полотно, бежал, нагнувшись, через мазутные рельсы и, прошуршав щепой, затаился под разгрузочной платформой.
— Э! Кто там шебаршит? Посолю окорока те вот, допрыгаешь. Выползь! Опасная носит вас, полуночников безбилетных. На целину небось украдкой от батьки навострился? Аль оттуда?
Голос старческий, но не стариковский, а старушечий почему-то.
— Не его дежурство, — решил Данька и выбрался из-под наката. — А дедушка Евсей где? Дома?
— Дома пока, холера бы его задавила. Шлея под хвост попала, так он теперь гужи рвет, окаянный. Ты-то откуда взялся? Не из отряду?
— Я? — переспросил Данька, соображая, как лучше: правду сказать или соврать? — Да я… из Лежачего Камня.
— А! Тоже шабаш сшибаешь. Тут они, тут. У нас. Вся шушера собралась: шошка, да ерошка, да колупай с братом.
Сторожиха сидела под складским навесом, и разговор велся вслепую, но Данька и так догадался, что это бабка Евсеиха, а как звать ее — не мог вспомнить, чтобы порасспросить, что за люди тут собрались и чьи деревенские они.
— Иди, не вертись возле объекта. Иди к ним.
— А возьмут?
— Возьмут. Если уж мое помело горелое взяли, то молодца такого и подавно. Иди. Во-о-он огонек теплится. Куда уставился? Правей вокзалу смотри. Узрел? Вот, туда. Возьмут. Там из ваших, из лежачинских, есть уж один жох.
Чего-чего, а таких вестей Данька никак не ожидал.
Сдуру обрадовался, не совсем чужой он в артели будет, но, поразмыслив, сник и чуть обратно не повернул от избушки: если этот лежачинский мужичок недавно из дому, то он про Данькину выходку знает, может шепнуть артельщику, а какой артельщик за «спасибо, дяденька» пойдет на рисковое предприятие скрывать его, хулигана Даньку Кутыгина, которого милиция разыскивает.
— Но кто ж то может быть? — гадал Данька. — Кроме отца, халтурой на стороне никто вроде не промышляет из наших. Ай, да что я голову ломаю? Примут — примут, не примут — столько и слез. Поезда ходят, и мне будет путь.
В обеих окнах угловой комнаты казенного жилого барака в сто свечей полыхал свет, который только что еле-еле теплился сквозь хвою, масляно поблескивали распахнутые створки, ходуном ходили тени на шторах и гудело внутри, как в дупле, занятом нахальными шершнями. Теней Данька насчитал восемь, он — девятая, если примут, говорили тени все разом, и сколько ни прислушивался
к голосам, кто же все-таки из Лежачего Камня здесь, так и не определил.
«Будь что будет». Данька вошел в сени. Комнатная дверь настежь, на полу вдоль сеней ящики с плотницким инструментом, на гвоздях поперечные и продольные пилы, обмотанные мешковиной и шпагатом. Собери все, унеси — и ни один до утра не хватится. На столе кавардак, за столом кавардак, и спиной к дверям — отец. Данька сразу его узнал. По ушам. Серые, круглые, оттопыренные, сморщенные. Как вареные пельмени. Отмораживал он их в молодости напрочь, вот и свело. Не гусиное сало — не видать бы ему ушей.
Данька прокрался на цыпочках и хотел зажать их ладонями, чтобы отец угадал, но не зажал, побрезговал и, опустив руки, остановился сзади ждать, когда он сам оглянется и ахнет: Данька! Но Ефим, не