Записки стр. 316
Князя Багратиона. Прошел весь боевой путь от Бородина до Парижа (ни разу не был ранен?). Участник крупнейших сражений 1813–1814 гг. В конце войны служил в конной артиллерии. В 1814 г. полковник, под командованием графа М. С. Воронцова отличился в сражении при Краоне. Воронцов весьма лестно отзывается о нем в своем рапорте Винценгероде. Очевидно, был хорошо известен Бенкендорфу.
Суть пассажа в письме Бенкендорфа такова. Воронцов сожалеет, что разлучен с такими замечательными воинами, каковы ушедший с Бенкендорфом в Голландию Павлоградский гусарский полк и его командиры. Бенкендорф, утешая его, "в порядке компенсации" сожалеет, что с ним в походе нет такого замечательного артиллерийского офицера, как симпатичный Апушкин, и он вынужден терпеть зануду-"немца" Сухозанета. Характеристика дана Сухозанету не всерьез. О Сухозанете, который был и превосходным артиллерийским офицером, и человеком высокой культуры, Бенкендорф дает вскоре иной отзыв. Капитана Сухозанета должно считать героем защиты Бреды. Весь пассаж с павлоградцами и артиллерийскими офицерами принадлежит к разряду офицерского и генеральского юмора времен "великого похода".
169
{169} Бенкендорф имеет в виду двух своих пехотных генералов — Книппера и Паттона 1-го. Еще два генерала — кавалеристы Сталь и князь Жевахов в колясках для ускоренного передвижения не нуждались.
170
{170} При вступлении во Францию Бенкендорф командовал кавалерийской бригадой в корпусе Винценгероде. Бригаду составляли два полка: Павлоградский гусарский князя Жевахова и 1-й Бугский казачий полковника Чеченского; их командиры обязаны были рапортовать своему бригадному начальнику.
171
{171} Якобсон, полковник Вестфален, "английский офицер Тирес" неизвестны в русских и иных доступных источниках.
172
{172} Неожиданная характеристика французов не случайна. Это сказано не о тех французах, что были храбрецами на поле боя. Идя во Францию, союзники весьма опасались, что поднимется население, что администрация французских городов будет противодействовать армии чужеземцев. Ничего подобного не было, все обстояло вполне порядочно и "буржуазно". Никакого "Отечество в опасности" и никакой романтики, никакого национального сопротивления. Отдельные проявления недружелюбия щедро компенсировались изъявлениями лояльности, а кое-где русских и немцев встречали чуть ли не как освободителей. И еще, когда шли на Париж, знали, что многие во "властных структурах" Парижа ждут союзников (не только Талейран, о нем было известно только на самом "верху"), торопятся припасть к стопам победителей в расчете на их милости. И через несколько дней население французской столицы радостно, как свою, встретило победоносную армию союзников… Это вызвало недоумение у многих русских военачальников и солдат. Позже отношение армии к легкомысленным французам нашло отражение в пушкинском стихотворении "Рефутация г-на Беранжера" (с весьма резкими, "солдатскими" выражениями)."…оказались трусами" — весьма снисходительно для того, кто навсегда запомнил 1812 год и сожженную Москву.
173
{173} В начале кампании 1812 года Бенкендорф и сам состоял в Императорской Главной Квартире, но вряд ли его можно назвать "красавцем". Он — боевой офицер, его мундир и амуниция небезупречны. А штабные и придворные белоручки щеголяют, "красуются" во всем новеньком с орденами за "пребывание" в сражениях (или около них). Шуточка Бенкендорфа носит и оттенок самоиронии, но главная соль в следующем. "Красавцы" всегда стараются показать незряшность своего служебного бытия, а теперь прилюдно и беззастенчиво увлеклись самоустройством на видные и почетные места во временной администрации французской столицы. А ее еще взять надо! И будут ее брать они, Воронцов и Бенкендорф, и