Зарой меня глубже. Такая богатая, такая красивая и такая мертвая. Представление окончено стр. 2
7Е?
— Верно.
— Ты Джордан?
— Если верить свидетельству о рождении, то да.
Она потянулась и опять заулыбалась:
— Тогда расслабься и предоставь все Вирне. Вирна знает, что делать.
— И что Вирна собирается делать? — поинтересовался я.
— Увидишь, — захихикала она. — Прямо сейчас. Иди сюда и расслабься.
Она взяла стакан и хлебнула бренди. Нет, она положительно меня беспокоила. Я нахмурился.
— Оденься.
— О, нет, — она затрясла головой. — Ты не понимаешь. Без одежды намного лучше, потому что…
Звонок в дверь оборвал ее тираду. Будто к дивану подключили ток — она подпрыгнула и резко оживилась: щелкнула зубками, как шелк с прилавка, соскользнула с дивана, толкнула меня на стул, ловко вскочила на колени и обвила мою шею руками. Склонив голову к плечу, она хрипло прошептала:
— Не обращай внимания.
И поцеловала. Крепко. А я сидел, ошеломленный, неподвижный и остолбенелый, как манекен.
Но даже без моего участия она была хороша, очень хороша, настоящий ас, и мной завладело мягкое сладкое головокружение.
И вдруг нам составили компанию.
В комнату бесшумно шагнул мужчина и застыл. Это был Джордж, наш негр-швейцар, с двумя бутылками имбирного пива, которые я мимоходом попросил принести. Нижняя его губа отвисла, он дважды быстро сглотнул. Потом столкнулся со мной взглядом, подмигнул, тихо поставил бутылки на пол и скрылся.
Вот так. Блондинка все
еще сидела у меня на коленях, присосавшись к моему рту, а с меня было более чем достаточно. Я взял ее за подбородок и высвободился.
— Кто это был? — пробормотала она.
— Наш швейцар, — ответил я. — Слезай.
Она вцепилась мне в шею. Глазки блестели, бесформенный рот, мокрый от спиртного, голодно тянулся вверх.
Мне вдруг неодолимо захотелось, чтобы она исчезла. Из моей квартиры и из моей жизни, это красивое тело, пары бренди, либидо и все остальное в придачу.
Она поморщилась и угрюмо спросила:
— Я тебе не нравлюсь?
— Ты в порядке, — ответил я. — Только запах…
Я разорвал ее хватку и встал. Она слетела с моих колен и грузно рухнула у ног на ковер. И там и осталась сидеть, опираясь на руки и глупо моргая на меня пустыми глазами. В остекленевших глазах начинал зарождаться слабый проблеск сомнения. Губы задрожали, и она вдруг глупо обиделась:
— Ты сошел с ума. У меня духи из Парижа. Десять долларов за унцию. Они называются «Бедствие».
— Меня не волнует, даже если они называются «Катастрофа», — ответил я. — Вставай и одевайся.
У нее отвисла челюсть. Она была сбита с толку:
— Эй! Я не понимаю.
— Тогда я объясню, — я поднял ее одежду и швырнул к ее ногам. — Оденься и рассказывай. Если через пять минут ты не будешь одета, я вышвырну тебя в холл нагишом. Я не шучу. И меня не волнует, что подумают соседи. У меня дурное настроение, и оно становится все хуже. А теперь поживее!
Ее широко распахнутые глаза стали похожи на сливы-венгерки. Она недоверчиво уставилась на меня. Внезапно лицо ее переменилось, скривилось и стало жестким, непроницаемым, на глазах приобретая печать порочности. Она принялась грубо и со знанием дела ругаться.
Я рывком поднял ее, схватил за плечи и встряхнул. Далеко не нежно. Желтые волосы в беспорядке рассыпались по лицу. Зубы клацнули.
— Прибереги выражения, — прорычал я, — для того, кто их оценит. Отвечай, что ты здесь