Завет Кольца стр. 131
она. — Что толку в попытке что-либо изменить, если это не дает результата.
Жанна внимательно посмотрела на нее и сказала:
— У тебя еще будет шанс изменить мир, я в этом уверена.
Фризия тоже ободряюще улыбнулась Ангелин, и ее лицо начало проясняться.
Девушки сели на лошадей и тронулись в путь. Фризия махала им вслед, пока они не скрылись из виду. Они правы, думала она. Все должны узнать, что здесь произошло. Тогда в следующий раз люди не совершат такой ошибки.
Вольфганг Хольбайн
Охотники
(перевод Г. Ноткина)
День был чудесный, и заканчивался он так же, как начинался: мягкая теплынь, необычная для этого времени года; лазурно-голубое
небо, на котором лишь кое-где виднелись небольшие неспешно плывущие стада пушистых, как ягнята, облаков; ласковый ветерок и тепло солнечных лучей на лице и руках, а к вечеру — предупреждающее погромыхивание далекой грозы, обозначенной лишь легкой серой полоской на горизонте. Всю дорогу, пока они шли, удаляясь от города, по холмам в долине, вдоль реки и, наконец, здесь, в горах, их сопровождал этот теплый ветер да еще — стрекот кузнечиков, щебет птиц и шорох листвы, сливавшиеся с запахом леса, и временами — треском веток под лапками какого-нибудь мелькнувшего в зарослях вспугнутого зверька.
Раскелл перекинул ружье с правого плеча на левое и остановился, чтобы отереть со лба пот и немного отдышаться. Они вышли на рассвете, двигались чуть ли не бегом, почти не останавливаясь, и сейчас ему казалось, что он ощущает каждую ноющую мышцу своего тела в отдельности. Он устал и был как-то по-особому, почти сладостно истомлен. Однако спустя несколько мгновений он уже снова — без возражений — бежал за Хольмом. Хольм его предупредил — всего лишь раз и как бы походя, но Раскелл отнесся к его словам серьезно: то, что им предстояло, отнюдь не было прогулкой, а для него, городского человека, привыкшего к лифтам и кондиционерам, вполне могло оказаться мучительным испытанием. Вначале они еще говорили друг с другом — много, может быть, даже больше, чем следовало, — но с каждой милей, на которую они углублялись в горы, реплики становились тише и короче, подобно тому как ручеек, сопровождавший их через лес, вначале бурлил, затем потек спокойно и наконец, сузившись, уже едва журчал, пока совсем не исчез. Лишь позднее до сознания Раскелла дошло то, что, в сущности, все время говорил он один. Хольм, правда, отвечал — исчерпывающе и, когда была необходимость, подробно и терпеливо, но сам не заговорил ни разу. Теперь вспомнилось Раскеллу и то, что внизу, в деревне, люди говорили ему о Хольме, — что он человек молчаливый и замкнутый, нечто вроде отшельника: типичный интроверт, но без эксцентричностей. Далеко не сразу понял Раскелл, что это была молчаливость особого рода: сдержанность Хольма не исключала общения, а только сокращала его до разумного предела. У горожанина Раскелла в голове не укладывалась мысль, что человек за целый день может произнесли немногим более четырех-пяти фраз, но он на удивление быстро свыкся с ней, — может быть, еще и потому, что Хольм не пытался навязывать ему свое молчание.
Около полудня они сделали привал; ели холодные мясные консервы, запивая водой из ручья; Раскелл немного поспал — недолго, но достаточно глубоко, так что потом ощущал удивительную бодрость и прилив сил, и взятый Хольмом темп