Здесь на Земле стр. 4
эта ситуация не нравится. Легко догадаться, отчего турист — редкая здесь птица и почему путеводители в центре для приезжих пожелтели от времени. Осень в этих лесах плодит привидения. Их не видно и не слышно, но они всегда где-то рядом с тобой. Об их присутствии узнаешь, когда сердце начинает чаще биться. А обернуться и никого за спиной не увидеть — совсем не убеждает, что здесь и впрямь никого нет.
Гвен приоткрывает дверцу. Никакого уличного освещения, ни одного фонаря мили и мили окрест. Если не знаешь, куда идти, стало быть, потерялся. Но ведь мать знает дорогу. Она выросла здесь. Не может не знать.
— И что нам теперь делать?
— Теперь, — Марч вынула ключ зажигания, — мы пойдем.
— Через лес?
Голос Гвен, и без того лягушачьего тембра, словно треснул надвое.
Не ответив, Марч шагает из машины и по голень оказывается в воде. Хлюпая по луже, бредет к багажнику за своим чемоданом и рюкзаком дочери. Она забыла, как холоден, как ароматен воздух в октябре. Забыла, как способна тревожить темнота. Дальше чем на фут от глаз ничего не разглядеть, и дождь так тебя хлещет, будто ты плохая девочка, недостаточно еще наказанная.
— Я туда не пойду.
Гвен вышла, но не отходит от машины. Тушь, так тщательно нанесенная в ожидании, пока мать выйдет из похоронного бюро, стекает по лицу широкими черными полосами.
Марч и не думает уговаривать. Она знает: не сработает. Даже самые веские доводы — пустой звук, когда сама она была в возрасте Гвен. До нее пытались донести: веди себя хорошо, не спеши, семь раз подумай — но случая не было, чтобы она вняла хоть одному совету.
Марч твердо берется за чемодан и хлопает дверцей.
— Решай сама, что делать. Хочешь ждать здесь — тебе видней. А я иду к дому.
— Ладно, ладно, — ворчит Гвен, — я с тобой, если уж тебе так хочется.
Гвен надевает рюкзак. И за миллион баксов она здесь не останется одна. Теперь понятно, почему мать (а кстати, и отец, который тоже вырос здесь, в доме у дороги) никогда сюда не возвращалась. Причина, по которой они с матерью все-таки здесь, немного пугает. Позволь себе Гвен — точно бы случился сейчас нервный срыв. Ее бьет дрожь, зубы отбивают дробь. Вот погодите, позвонит она Минни Гилберт, лучшей своей подруге, и скажет: «Зубы у меня клацали, как у скелета на веревочках. Я даже закурить, черт возьми, не могла, мать стояла рядом. И все из-за похорон какой-то старушенции, к которой я вообще никакого отношения не имею».
— Ты в порядке? — спрашивает Марч, пока они идут по разбитой дороге.
— В полнейшем, — отвечает Гвен.
Похороны во вторник. У Гвен запросто может случиться обморок, особенно когда она впихнет себя в узкое черное платье, что лежит, придавленное бейсбольным мячом, на самом дне рюкзака. Умерла Джудит Дейл — хозяйка дома, вырастившая Марч (мать которой почила, когда та едва вышла из неявного возраста). Миссис Дейл регулярно, раз в год приезжала погостить к ним в Калифорнию, но Гвен не удается вспомнить ее лицо. Может, подсознание сопротивляется, может, это нежелание касаться таких неприятных тем, как смерть, и старость, и существование в жутковатой местности, наподобие этой.
— Как думаешь, гроб закроют?