Библиотека

Желтые очки [= Удивительные очки] стр. 8

Размер шрифта
-
+
Тема

а то и в плавках: с Морева станется.

Мысли вздумал читать, а что с ними делать, с чужими мыслями?

Сама идея показалась мне нечистой. Ну, хорошо, узнаю я, что думает обо мне Иванова, если думает вообще, а потом?

Допустим, влюблена в меня по уши, страдает и видит меня во сне.

Так что же я, шантажировать се стану или ходить за ней но пятам и вздыхать?

А то еще можно писать ей записки с намеками (так и так, мол, тот, кто тебя интересует, ждет тебя там-то и там-то, давай приходи) или просто глупо подмигивать.

Возможно, Морев на моем месте повел бы себя именно так. Но я-то знаю, что будет со мной: в другую школу переведусь, тем дело и кончится.

Это еще я взял наилучший вариант, фантастический, невозможный. А если допустим, что Иванова ко мне равнодушна или терпеть не может? Или видит во мне что-то жутко противное?

Нет, выбросить эти дурацкие очки и не мучиться дурью, как говорит моя мама.

И тут по ослиной логике мне до смерти захотелось узнать, что думает обо мне англичанка. Ну, болен я или комедию играю, способный или неспособный.

Я поднял на нее глаза (она стояла у доски и объясняла «Перфект Континиус») и тут же быстро снял очки: это было дешевое, базарное, недостойное любопытство.

Но англичанка заметила это. Она ласково посмотрела на меня и показала глазами: наденьте, наденьте, ничего, вы мне вовсе не мешаете.

Должно быть, у очков моих был действительно болезненный вид, и это вызывало у англичанки сочувствие.

— Вам плохо видно, Карпенко? — спросила она по-английски, не помню уже как.

Я пробормотал что-то в ответ, покраснел весь, как райское яблочко, протер стекла своих злосчастных очков и снова надел.

Но сделал это не в добрый час, потому что дверь распахнулась, и в класс быстрым шагом вошел директор.

Директор наш был человек неожиданностей, он целыми днями метался по школе в поисках безобразий. Его можно было застать в мужской уборной, в буфете, в физкультурном зале. Он всюду врывался заставал врасплох.

Все, грохнув крышками парт, вскочили, я вместе со всеми, конечно, не успел даже сорвать с носа очки.

— А это что за Фантомас? — спросил директор, посмотрев сначала на меня, потом на англичанку.

— Карпенко жалуется на глаза, — быстро ответила англичанка и, ни в чем не повинная, покраснела.

Должно быть, поняла, что на четвертом этапе допустила воспитательную ошибку.

Я снял очки и тоже покраснел, еще сочнее, чем раньше, так мы стояли с англичанкой оба и краснели, а директор смотрел попеременно то на меня, то на нее.

И класс смотрел, и классу было очень интересно, и Иванова тоже смотрела: без насмешки, без сочувствия, без презрения, просто смотрела.

— Так, — сказал директор, — понятненько. Да вы садись, садитесь. Кроме тебя, Карпенко. Ну, подойди сюда ко мне. Да очки-то надень.

Очки я надевать не стал, но подойти — подошел, конечно. А как еще?

— Ты к классу повернись, чтобы все тебя видели, — сказал директор. — «Мартышка к старости слаба глазами стала, а от людей она слыхала, что это зло не столь большой руки, лишь стоит завести очки».

Надо было видеть, с каким удовольствием он процитировал эти строчки. Он бы цитировал

Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.