Жемчужины зарубежной фантастики (сборник) стр. 332
ребенок, он терпел ужасающую скуку кануна Рождества, проецируя себя уже в завтрашнее утро, которое неизбежно последует и которое, когда наступит, не будет и наполовину столь же реальным, как его предвосхищение.
И находясь в такой полной безопасности, он насмелился сегодня столкнуться с врагом (если, конечно, враг готов с ним встретиться) лицом к лицу. Это не несло никакого риска, но могло кое-что прояснить. Однако если он хотел испытать frisson, лучше было бы остаться здесь до развязки. Если нет, эта последняя экскурсия представляла собой скорее жест, чем поступок, больше браваду, нежели мужество. Острое ощущение, содержащее в себе заодно и уверенность, что ничего непоправимого произойти не может. Но разве не таковой была его стратегия до сих пор — действовать спонтанно?
Конечно же, он не сумел бы полностью объяснить себе, зачем пришел на пристань, купил билет, сел на паром, если только не тем, что каждое это успешное действие усиливало сладостное чувство неуклонного продвижения вперед, ощущение одновременно почти непереносимого напряжения и мечтательной расслабленности. Он уже не мог повернуть обратно, уехать, отказавшись прослушать коду симфонии.
Красота? О, да, и больше, чем он мог вынести! Никогда он не встречал такой красоты. Паром причалил к Киналы Ада, первому из островов. Некоторые пассажиры сошли, другие сели. Паром взял курс навстречу ветру к острову Бургаз, европейский берег которого окутывался туманом. Отойдя от пристани Бургаза, они обогнули маленький островок Казык. Он смотрел заворожено, как темные холмы Казыка, Бургаза и Киналы постепенно приходят в полное соответствие с тем расположением, которое занимали на фотографиях. Он почти слышал щелканье затвора.
Но и другие соотношения деталей этого простого изменяющегося пейзажа — разве не казались они столь же привычными при каждом бесконечно малом смещении перспективы? Когда он, прищурившись, смотрел на эти острова, не сосредоточивая внимания, он почти…
Но как только он пытался приступить к этому, столь же деликатно, каким оно было, с циркулем анализа, все рассыпалось в пыль. В тот самый момент, когда они причалили к берегу Хайбелы, пошел снег. Стоя на оконечности пирса, он смотрел, как паром в белой пелене удаляется на восток по направлению к Бююк Ада.
Он поглядел вдоль узкой крутой улочки, отороченной деревянными домами и голыми по случаю зимы садами. Крупные хлопья снега падали и таяли на мокрой мостовой, через равные промежутки в сумерках светились желтые фонари, но дома оставались темными. Хайбелы был дачным местом. Здесь мало кто жил в зимние месяцы. Он поднялся до середины холма и повернул направо. Некоторые детали сруба, пропорции окна, просевшая крыша на короткое
время привлекали его внимание, как шум крыльев, через пять, пятнадцать, тридцать метров.
Домов стало меньше, они располагались реже. В огородах снег прикрывал капустные листья. Извилистая дорога привела к каменному зданию. Отчетливо слышалось хлопанье флага в сером небе. Он ступил на тропинку, спускающуюся к подножию холма. Он шел среди сосен. Толстый ковер опавших иголок был более скользким, чем лед. Он прислонился щекой к коре одного из деревьев и снова услышал щелканье аппарата: систола и диастола его сердца.
Он различил шум волн, набегающих на пляж, еще до того, как увидел их. Он остановился. Огляделся. Он узнал обломок скалы. Направился к нему. Ощущения от этой сцены были