Земля осени стр. 6
скажу: разбей их — и поделим пополам.
…Забывчивая старушка закончила собирать букет и отправилась домой. Сверху по улице донеслось постукивание трости: другой старый сосед Рэнда возвращался с вечерней прогулки. Заходящее солнце заливало землю благодатью. Листья были золотыми и красными, палевыми и желтыми. Они оставались такими с тех пор, как Рэнд появился здесь. Травы золотились вокруг них — не сухие, но лишь тронутые легкой кистью осени.
Старик брел потихоньку, возвращаясь с прогулки. Трость не давала ему споткнуться, хотя он опирался на нее без видимой необходимости. Дойдя до веранды, он остановился.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый вечер, — отозвался Рэнд. — Вы выбрали чудесное время для прогулки.
Старик кивнул с оттенком скромности, как будто он сам каким-то образом был причастен к тому, что время было великолепным.
— Глядите-ка, — сказал он, — похоже, у нас завтра опять будет погожий денек.
И, промолвив это, побрел дальше по улице. Это стало уже ритуалом. Такие слова произносились каждый вечер. Ни деревушка, ни погода в ней никогда не менялись.
— Я буду сидеть здесь на веранде тысячу лет, — сказал себе Рэнд, — и старик будет возвращаться с прогулки, и каждый раз будут звучать те же самые слова — диалог пьесы, кадр из фильма, повторяемый снова и снова. Что-то случилось со временем. Время застыло этой осенью.
Рэнд не понимал этого. Он и не пытался понять, хотя ничто не мешало ему попытаться. Стирлинг говорил, что человеческие способности могут превосходить немощный человеческий мозг, доисторический мозг. И это уменьшало шансы понять, как вернуться в тот, другой мир.
Он обнаружил, что мысль о том своем мире представляется ему столь же фантастической. Тот мир казался столь же нереальным, как и этот. „Интересно, — подумал Рэнд, — а отыщется ли когда-нибудь снова реальный мир? И захочу ли я снова отыскать реальность?"
Он знал, что способ отыскать реальность был. Стоит войти в дом, вынуть из тумбочки фотографии, перебрать их, освежить память и снова
взглянуть в лицо реальности. Но эти неумолимые фотографии были куда реальнее мира, который он знал. На фотоаппарат не влияют иллюзии, что действуют на человеческий глаз, сбивают с толку разум. Они были, как-никак, фактом: фотоаппарат запечатлел то, что было, он не мог солгать. Это не было мистикой, это не было реальностью, и это не было ложной памятью, свойственной человеческому сознанию.
Он вернулся в фотоателье, куда отдавал пленку, и приемщик отыскал ее в коробке на прилавке.
— Три девяносто пять, — сказал он.
Рэнд вынул из бумажника пятерку и положил на прилавок.
— И еще хочу спросить, — сказал приемщик, — где вы делали эти фотографии?
— Это трюковая съемка, — ответил Рэнд. Приемщик покачал головой.
— Если так, то это самая удачная работа из всех, что мне доводилось видеть.
Он отбил чек и, оставив кассу открытой, повернулся и взял пакет.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Рэнд. Человек вытряхнул снимки из пакета и перетасовал их.
— Вот этот, — сказал он. Рэнд спокойно смотрел на него.
— И что же там? — поинтересовался он.
— Люди. Я кой-кого из них знаю. Переднего. Это Боб Джентри. Мой лучший друг.
— Вы могли и спутать, — холодно сказал Рэнд.
Он взял снимки из рук приемщика и засунул их в пакет. Приемщик дал сдачу. Он по-прежнему покачивал головой, сбитый с