Земное притяжение стр. 109
покупать его картины и говорить, что они написаны самородком из Тамбова.
— Хотите, я вас с ним познакомлю? С художником? И вы немного поможете ему прославиться! Хотите?
Тут Макс заподозрил, что художник этот, должно быть, интересует её не только как будущая знаменитость. Наверняка Елизавета Хвостова не проводила жизнь в одиночестве, дожидаясь, покуда в Тамбов явится Макс Шейнерман! И из Москвы она уехала вряд ли только из-за садов и сугробов. Ей хорошо здесь живётся, и рядом есть кто-то, с кем живётся особенно хорошо!
Впрочем, в её квартирке с печкой, книжным шкафом и столом, поделённым пополам, никакого мужского присутствия он не заметил!..
— Познакомьте меня с художником, — предложил Макс. — И я ему помогу. Он ваш возлюбленный?
— Не-ет. Почему вы спрашиваете?
— А кто ваш возлюбленный?
Елизавета Хвостова посмотрела на него с тревогой.
— Вы мне нравитесь, — признался Макс. — Я хочу знать, какие у меня перспективы.
— Господи боже мой.
Он взглянул на её руку и потрогал косточки, обтянутые перчаткой — одну за другой.
— Я не хочу попасть в глупое положение, — объяснил он и опять потрогал косточки, как гамму сыграл. — Я хочу прогуливаться с вами по галерее. И по улицам Луначарского и Циолковского совокупно. В свете майских указов.
Сизые сумерки как будто немного вздрогнули — под голыми липами зажглись фонари. Небо потемнело и отдалилось, и сразу обозначившаяся луна повисла между ветвями. Было холодно и пахло снегом, талой водой и немного городом — бензином и подсохшим асфальтом, бодро и очень по-весеннему. Макс любил запах городской весны.
— Я не знаю, — пробормотала Елизавета. — Что сейчас нужно сделать-то? Отчитаться о своих романах?..
…Если она мой враг, подумал Макс в третий раз, точно застрелюсь!
— Отчитайтесь.
— Тогда пойдёмте на лавочку. Вон на той стороне сквер, там лавочки.
— Нет, лучше в кафе. Я устал и замёрз, — признался он. — И нервничаю.
— Вы?! — удивилась Елизавета. — Вы снисходительны и слегка насмешливы, как и полагается искусствоведу с мировым именем на прогулке с провинциальной простушкой.
— На самом деле в моей душе пожар.
— В кафе, — произнесла Елизавета раздумчивым тоном. — Что у нас тут поблизости?.. Вон там за углом театральная забегаловка, там всегда можно встретить кого-то из артистов. Хотите?.. А если направо повернуть, русская кухня. Самовары, рушники, кринки и фарфоровые петухи. Я там всего один раз была, на дне рождения Бруно Олеговича. В подвале концептуальный бар, там подают салат «Конец света». Не знаю, почему так называется, салат как салат! И курят кальян.
— Не хочу кальян, — сказал Макс. — Давайте лучше кринки и петухов.
— Там разные водки, — словно предостерегла Елизавета. — На смородиновых почках, на бруснике. На клюкве. Бруно Олегович в тот раз прилично набрался. Не одолел. А вы пьёте?
— Куда катится этот мир, — пробормотал Макс, — евреи пьют.
— Что вы говорите?!
— Ничего. Идёмте скорей.
И они почти побежали к ресторану. Внутри было тепло и хорошо пахло — сдобой, травами и слегка щами. Стуча зубами, Макс стянул дафлкот и сунул гардеробщику. Тот почему-то величественно сказал:
— Данке шон.
— Вы похожи на иностранца, — шепнула ему Елизавета Хвостова. Её курточка была совсем лёгкой, но она не выглядела замёрзшей. Должно быть, от того, что она не волновалась.
А Макс волновался.
Они уселись за столик у окна — скатерть вышита крестиком,