Жена шута стр. 2
(уже тогда ее заставляли носить корсет и вертюгаль), и тут же позабыла о неудобстве, погрузившись в легенду, – легенду страшную и прекрасную, где были и смерть, и предательство, но главное – там была любовь…
«…И когда исцелился Тристан и увидел красоту Изольды, – а она была так прекрасна, что молва о ее красоте обошла всю землю, – пал он духом и помутились его мысли. И решил он, что попросит ее в жены себе и никому другому, ибо тогда достанется ему прекраснейшая женщина, а ей – прекраснейший и славнейший рыцарь на свете. Но потом рассудил, что будет это величайшим вероломством: разве не поклялся он перед столькими добрыми людьми, что привезет Изольду своему дяде? И если не сдержит он своего слова, то будет навеки опозорен. И порешил он, что лучше сберечь свою честь, уступив Изольду королю, чем завладеть Изольдой и тем навлечь на себя бесчестье…»
– О, как он благороден! – шептала Колетт и украдкой стирала слезу.
В тот момент девушка решила, что если случится в ее жизни любовь, яркая, как солнце, глубокая, как море, – то шанс упускать нельзя. Возможно, так произойдет, что возлюбленный окажется тем, кого изберет матушка? А если нет, то вдруг удастся матушку уговорить?
Мадам Ромей, выслушав это сбивчивое признание, покачала головой.
– Вам нужно
уяснить, моя дорогая девочка, что такому не бывать никогда.
– Но почему же? – вспыхнула Колетт. – О, мадам! Ведь такая любовь случается!
Немолодая гугенотка помолчала, а затем ответила, глядя в окно:
– Да. Такая любовь случается, Колетт. Она обжигающе горяча и очень, очень опасна. От такой любви гибнут люди – разве вы невнимательно прочли историю Тристана и Изольды? Что принесла им эта любовь, кроме разлуки и смерти?
– Она принесла им счастье, – тихо произнесла Колетт.
Мадам Ромей повернулась и пристально посмотрела на молодую девушку в темном платье, со спрятанными под чепец волосами. Простой и нежный овал лица ее, казалось, написал юный влюбленный художник.
– Счастье, вы говорите? – спросила мадам Ромей. – И к чему же привело это счастье?
– Разве важно, к чему оно привело? – сказала Колетт совсем уж тихо. – Важно, что оно было!
– Как вы юны еще, девочка моя, – промолвила мадам Ромей. – Вы предпочитаете забыть о трагическом конце в угоду тем сладким минутам, что быстротечны и всегда уходят, оставляя после себя горькое сожаление. Вы забываете, что Тристан умер, так и не обретя своей возлюбленной. И то, что на могилах влюбленных, похороненных рядом, вырос цветущий куст, служит малым утешением им самим. Разве вы не боитесь, что, позволив себе полюбить, но будучи разлученной с возлюбленным, останетесь в одиночестве? В одиночестве – рядом с чужим человеком, среди прочих, таких же чужих вам людей? Это не страшнее ли, чем жить спокойно, не ведая запретной любви?
– О, мадам Ромей! – воскликнула Колетт и умоляюще сложила руки. – Но если судьба будет благосклонна ко мне? Если моим мужем станет тот, кого я полюблю?
– Тогда вам повезет больше, чем мне, девочка моя, – вздохнула мадам Ромей.
Четыре года спустя, холодным декабрьским утром, за завтраком госпожа де Сен-Илер сказала:
– Послезавтра мы уезжаем в Беарн.
За окнами еще только светало: в доме Сен-Илер все вставали рано. Тяжело спать, когда дрова в камине к утру прогорают и тягучий холод