Зимняя мантия стр. 194
сквозь зубы она и взяла чашу, вдохнув аромат ромашки. Она осторожно отпила глоток и почувствовала, что в питье добавлен мед, чтобы смягчить горечь. Она медленно пошла к постели и села на покрывало.
Элисанд вышла, но тут же вернулась с кувшином душистой воды для умывания.
– Эта женщина Честера спрашивает вас насчет ребенка, – сообщила она, протягивая Матильде льняное полотенце.
– Какого ребенка? – не поняла Матильда и тут же вспомнила. Губы ее сжались, сердце наполнила тоска.
– Она хотела бы знать, придете ли вы сегодня, чтобы посмотреть на него?
Матильда отпила еще глоток отвара и потерла лоб.
– Еще бы… – грубо ответила она и посмотрела
на служанку. – Интересно, что бы сказал милорд, если бы, вернувшись из похода, застал меня с новорожденным младенцем на руках? Принял бы он его, как, он считает, я должна принять его сына?
– Скорее всего, нет, миледи, – заметила Элисанд, – но ведь мужчины – такие простые существа. Схвати их за мошонку и веди куда угодно. К тому же они всегда не прочь, чтобы их так ухватили.
– А женщины расплачиваются, – с горечью добавила Матильда. – Или добрым именем, или жизнью.
Элисанд склонила голову набок, как любопытная птица.
– Вы простите его, миледи?
– Пока не знаю, – ответила Матильда. – Ты спрашиваешь, заживет ли рана, которая сейчас кровоточит.
Когда отвар подействовал и голова перестала разламываться, она надела плащ, застегнула его брошью и направилась к жилищу Честера. Элисанд шла за ней, пока Матильда не обернулась.
– Пойди и найди моего грума и сэра Уолтефа. Скажи им, чтобы седлали лошадей и предупредили всех об отъезде.
– Мы уезжаем, миледи? – Элисанд искоса взглянула на нее. – Думаете, это разумно?
Матильда горько рассмеялась.
– Я больше не знаю, что разумно, а что нет. Одно знаю: я не успокоюсь, пока не побываю в Эвре и сама все не разузнаю.
– Миледи, я…
– И не спорь. Иди! – Глаза Матильды сверкнули. Элисанд сжала губы.
– Слушаюсь, миледи, – сказала она и присела в очень низком реверансе, чтобы продемонстрировать госпоже свое недовольство.
Матильда закрыла глаза, вздохнула и вошла в дом. Честера нигде не было видно, но Алаиз все так же сидела у очага и меняла пеленки младенцу. Матильда заставила себя взглянуть на него, потом взять на руки. Какими бы ни были обстоятельства его зачатия, он был невинен. Она должна принять его, чтобы он вырос в доме Симона. Только лет через семь-восемь его отправят учиться на рыцаря или священника, возможно, даже позже, если Симон захочет держать его при себе.
– У него есть имя? – спросила она любовницу Хью Лупуса, которая с опаской следила за ней, будто боялась, что Матильда швырнет младенца о камень.
– Мне кажется, его назвали в честь отца, миледи. Симон.
Сердце Матильды как ножом резануло. Чего, впрочем, она могла ожидать? Любовница должна назвать своего ребенка именем отца, чтобы напомнить о его обязанностях.
Кожа у малыша была нежнее лепестка розы. Хотя черты лица еще не определились, он уже был похож на Симона – его подбородок, рисунок губ. Сомневаться в его отцовстве не приходилось. Она осторожно положила ребенка на руки женщины.
– Вы когда-нибудь думаете о жене лорда Хью, когда спите с ним и рожаете ему детей? – резко обратилась она к женщине.
Женщина пожала плечами.
– Зачем? Раз я