Зимняя мантия стр. 205
стук четок. В смятении она подумала: за кого все молятся? Возможно, ей тоже следует присоединиться… но она очень устала, голова так сильно болела, что даже думать об этом было тошно. Если сначала поспать…
Симон, не отрываясь, смотрел на жену, и ему показалось, что он заметил движение, когда священник смазал ей лоб святым маслом. Но больше она не двигалась, и, кроме него, никто ничего не заметил.
Уже три дня она лежала без сознания. Они принесли ее в замок на носилках, и Симон все время шел рядом, боясь, что она умрет. Но она не умерла. Однако он понимал, что время уходит, и вместе с ним – шансы на то, что она оправится. Им удалось влить ей в горло немного молока, но этого было недостаточно. Ему уже казалось, что глаза ее глубоко запали.
Честер положил руку на плечо Симона.
– Пойдем, – позвал он. – Оставь ее женщинам. Ты ничего не можешь сделать, только мешаешь.
– Лучше я останусь, – упрямо заявил Симон, желая, чтобы тот поскорее убрал руку. Жест был дружеским, но Симон не нуждался в его сочувствии.
– Черт, парень, ты же солдат, а не нянька! Она не знает, здесь ты или нет. Пойди выпей пару чаш. Будешь лучше себя чувствовать.
– Она, может, и не знает,
зато я знаю, – мрачно поправил он слова друга. – А пить еще плюс к тому, что я уже выпил, будет означать головную боль.
Честер хмыкнул и развел руками в знак того, что сдается.
– Вы друг друга стоите, – заявил он. – У обоих мозги набекрень.
Честер выразил свое раздражение тем, что сильно топал, когда уходил. Но Симон этого даже не заметил, он лишь порадовался, что тот ушел. Он взял руку Матильды. Пальцы были теплыми и расслабленными. Он потер большим пальцем резной камень на ее обручальном кольце.
– Матильда… – тихо произнес он и погладил ее медные волосы. – Что бы я ни натворил, ты меня прости. Если я был неверен, то это моя слабость… не твоя. Зачем ты, спаси тебя Господи, решила последовать за мной в Жизор, я не знаю… Наверняка есть занятия поважнее, чем гоняться за заблудшим мужем. – К горлу подкатил комок. – Если ты не проснешься и не расскажешь мне, я так никогда и не узнаю…
Ничего не изменилось в ее лице – те же закрытые глаза и приоткрытые губы. Тишина тянулась, прерываемая только потрескиванием угля в жаровне да тихим бормотанием Элисанд и сиделки за занавеской.
Симон склонил голову, чтобы помолиться, но усталость взяла свое. Он закрыл глаза, собираясь попросить Господа о выздоровлении Матильды, и тут же заснул.
Матильду разбудил детский плач и голос женщины, успокаивающей ребенка. Четкие образы перед глазами вдруг стали мутными, и ее затошнило. Она чувствовала дикую головную боль, сконцентрированную в районе левого виска. Обрывки воспоминаний, подобно темным рыбам, проплывали перед ее мысленным взором и исчезали в темноте, прежде чем она успевала их поймать. Крики, битва. Сверкающее лезвие меча. Кровь. Боль. Темнота.
Во рту так пересохло, что она не могла сглотнуть. Она попыталась поднять правую руку, чтобы кого-нибудь позвать, но не смогла – ее что-то придавило к кровати. С трудом, морщась от вспышек боли в виске, она слегка повернула голову и увидела стоящего