Зимняя жатва стр. 172
я подам ему знак и скажу: «Иди ко мне, сынок, наша ссора — нелепость, давай помиримся!» Но об этом не могло быть и речи, уж больно он мне досадил. И я оставил Матиаса в оковах его глупости: раз уж решил разыгрывать покойника — иди до конца! Сурово я с ним обошелся, знаю, и теперь мучаюсь угрызениями совести… но это было дурное семя — застань он нас в постели с твоей матерью, выстрелил бы без колебаний. Так или иначе, Матиас заслужил наказание. Больше трех месяцев, по моим подсчетам, он бродил по лесу Крендье. В один прекрасный день я над ним сжалился и нанял людей подтащить «Разбойницу» к бухте, поближе к дому, чтобы он там укрылся — не мог я все-таки дать ему замерзнуть зимой в лесу! И он выжил, пробавляясь охотой и водой из реки. Я так рассуждал: «Пусть покается, и тогда, возможно, я его пущу в дом», но он не выдержал — повесился через полгода после отъезда твоей матери. Одним морозным утром я нашел труп сына, снял его с дерева и похоронил там же в лесу. На могиле ни креста, ни отметины — а как иначе, если ему уже было отведено место на морфонском кладбище!
Матиас и натолкнул меня на мысль о подмене, и я этим воспользовался, когда на поле упал английский самолет. Доставая раненого летчика из искореженного «лизандера», я сразу же подумал: «Тебе, жалкий ростбиф, судьба нарядиться в мой саван!»
Жюльену хотелось успокоить старика, в голосе которого появились визгливые нотки; скрюченные пальцы с отросшими ногтями с остервенением царапали обивку тюфяка.
— Малыш, — задыхаясь проговорил Шарль, уставившись на него невидящим взглядом, — так все и случилось, истинная правда. Запомни, а лучше запиши, на случай если тебе откажет память: ты не можешь представить, как это мучительно — пытаться что-то вспомнить…
Потом голова его упала во вмятину подушки, и он до вечера проспал, а когда проснулся, к прежнему разговору уже не возвращался.
Как только Адмирал немного окреп, мальчик стал выводить его на прогулки. Он помогал ему выбираться из корабля и подниматься на утес. В эти счастливые часы Шарль Леурлан вновь превращался в колосса прежних времен. Спрятавшись за деревом, он разглядывал в бинокль Клер, занимавшуюся работой в саду. Жюльен и старик мало разговаривали, только о самом необходимом. Шарль Леурлан, казалось, прочно вошел в фазу созерцания, из которой выбирался изредка, да и то с большим трудом. Вселенная его замкнулась на образе Клер, многократно увеличенном линзами бинокля.
— Ну как тебе объяснить, — бормотал старик, вытирая стекла о полу рубашки. — Когда я смотрю на твою мать, мне кажется, будто я глажу ее кожу, словно она лежит подо мной и глаза мои как раз на уровне ее лица… Я почти чувствую ее запах. Большего мне и не нужно. Я умру счастливым: я полон ею… я возьму ее с собой!
Погода начала портиться. Пришли первые заморозки, вселившие в мальчика чувство тревоги. По утрам с моря дул ледяной ветер. Адмирала, впрочем, это нисколько не беспокоило. Жюльен принес ему не только найденную в доме теплую одежду, но и одеяла и спиртовку, однако корабль, превратившийся в сырой подвал, не удавалось прогреть, за одну ночь