Живая память. Великая Отечественная: правда о войне. В 3-х томах. Том 3. [1944-1945] стр. 1000
и мы, и ребята наши. Меня-то что? Тебя, командир, боялись потерять.
За этот случай (какой там подвиг — пехоту свою прошли) нам с тобой ничего не дали. Я как-то вроде невзначай спросил тебя, лейтенант, об этом.
— Подумаешь, — улыбнулся ты, — великий Суворов за Измаил ничего не получил. А мы пару дней в копне провалялись.
…Уходил из жизни мой командир. Уходил тихо, мужественно, как солдат. Достала она, проклятая, его через сорок пять лет.
Что тут скажешь? Помолчим. И пусть новому поколению никогда не достанется доля наша. Будь она проклята, война! Это твое и мое слово, командир. Наше последнее слово!
Геннадий Карпушкин. Имя из Книги ПамятиКак-то одна знакомая журналистка, беря у меня, члена редколлегии областной Книги Памяти, интервью, спросила: много ли мне попадается там близких имен? Что я мог ответить ей в пятиминутной радиопередаче? Между тем вопрос ее всколыхнул бездну раздумий и чувств…
Близкие мне имена в Книге Памяти? Это прежде всего мои деревенские соседи. Слева — братья Гришаевы: Александр Иванович, Иван Иванович и Михаил Иванович. Справа — братья и сестра Колобковы: Сергей Федорович, Семен Федорович и Анна Федоровна. Это и мои братья: родной — Валентин Васильевич Карпушкин, двоюродные — Иван Григорьевич, Петр Григорьевич и Степан Григорьевич Лактюшины…
Несли ли когда-нибудь в веках семьи российских селений такие потери? Мне оскорбительны как заниженные, так и завышенные числа погибших в войне, приводимые в целях мелкого политического расчета. В последнее время их завышают прямо с какой-то сладострастной кровожадностью. Кое-кто, скажем, называет цифру в 60 миллионов человек. Что ж? В этом случае можно предложить простой арифметический расчет: сколько вообще могла поставить под ружье страна, имеющая стовосьмидесятимиллионное население, из которого половину составляли женщины, а из другой половины не меньшая часть приходилась на стариков и детей? Мне скажут: под ружье становились и погибали женщины. Все правильно! Но женщины становились в строй, как и
мужчины, по велению сердца. И было-то их менее одного миллиона. Вот и повторяю я все тот же вопрос: могла ли вообще в то время страна поставить под ружье 60 миллионов своих сыновей и дочерей? К тому же надо учесть, что кто-то из них и не воевал вовсе, а многие пришли с войны живыми.
Что же касается точных, подтвержденных документально цифр потерь, то могу на основе опыта, приобретенного в работе над Книгой Памяти, вполне ответственно заявить, что исчерпывающих данных не содержит ни один — пусть даже самый авторитетный, принадлежащий министерству обороны — архив. Ни все другие архивы, вместе взятые…
Однако возвратимся к теме, обозначенной в заголовке статьи. Близкие имена из Книги Памяти — это и все погибшие мои одноклассники: Амелин Александр, Андреев Алексей, Гусаров Евгений, Дмитриев Дмитрий… Но тут я не могу не прервать себя.
Не могу потому, что Дмитриев Дмитрий Васильевич — это Митька. С тех пор как помню себя, не могу отделить от Митьки своего детства и юности. И на селе нас никогда не отделяли друг от друга. Где в каком-нибудь озорстве был замешан Митька, там сразу, без разбору, заодно обвиняли и меня. Когда нам было года по четыре, а может, по пять, — но точно уже при колхозе, — весной родители, уйдя в поле, оставили