Живое море стр. 45
была цела. Люки задраены, — значит, немало подводников осталось внутри. У кормы толпились серые спинороги, и одновременные взмахи их плавников словно отбивали такт траурного гимна. Я посмотрел на свои часы и взял Филиппа за руку: пора выходить. Дельма немного задержался. Вернувшись на судно, он бросил на палубу колокол, который подобрал на песке в двадцати футах от лодки.
Нашей давней мечтой было обследовать корабль, затонувший на большой глубине в коралловом море. До сих пор в Индийском океане нам попадались только жертвы рифов, наполовину торчащие из воды. Например, у острова Провиденс, где мы в полой грот-мачте погибшего корабля увидели крупных груперов. Или у Фаркуара, где волны ободрали пароход так, что ржавый котел и машина казались всплывшим из голубого моря доисторическим чудовищем. Плавать среди таких обломков было опасно. Того и гляди, белопенный прибой швырнет тебя прямо на искореженные листы. И как только постоянные жители этих мест — „тигровые“ терапоны в продольную желтую и черную полоску — могли так непринужденно чувствовать себя среди бушующих волн!
После Провиденса и Фаркуара мы еще сильнее стали мечтать о большом корабле на большой глубине.
Однажды, идя на юг через Суэцкий залив, мы с Дюма обвели на морской карте красным карандашом заманчивые объекты. Правда, эти данные не очень достоверны; помечая затонувшие корабли, картографы подчас ошибаются на много миль. Особенно привлекло нас судно, лежащее на глубине 103 футов, на плоском дне у Синайского полуострова.
Лабан начертил крупномасштабную карту с полярными координатами, сходящимися у выступа на внешнем рифе Шаб-Али. Здесь мы поставили катер с радиолокационной мишенью, которую „Калипсо“ могла засечь с расстояния семи миль, и начали ходить зигзагами, каждые полминуты определяя расстояние по радару и пеленг по гирокомпасу, чтобы точно знать свою позицию на концентрической карте Лабана.
Шесть человек занимались поиском под моим руководством. Анри Пле, уткнувшись в черный резиновый колпак радара, выкрикивал дистанцию и направление на мишень. Саут, стоя на телеграфе, передавал эти данные Лабану в штурманскую рубку. Дюма дежурил у эхолота. Я отдавал команды рулевому Морису Леандри. Несколько часов „Калипсо“ ходила так взад-вперед; иногда приборы замечали на дне какие-то бугорки, но все они были слишком малы. Изображенное картографом гладкое дно изобиловало глыбами коралла.
— Если корабль пометили как представляющий угрозу навигации, — сказал я, — он должен достаточно близко подходить к поверхности.
Дюма на лету уловил мою мысль.
— Ну, конечно! — воскликнул он. — Надо, чтобы кто-нибудь спустился в подводную кабину. Его можно заметить оттуда.
— Хочешь пойти туда? — спросил я. — А я подежурю на эхолоте.
Дюма нырнул в люк. В динамике послышался его голос:
— Приступил
к наблюдению. Видимость около шестидесяти футов.
— Прозевать невозможно, — отозвался я.
Через пятнадцать минут самописец эхолота вычертил крутой и высокий пик.
— Дюма, ты видишь что-нибудь? — крикнул я в микрофон.
— Нет. — В стальной коробке его голос звучал глухо. — Только цвет воды изменился на несколько секунд. Будто снизу шел какой-то свет.
— Это должно быть здесь, — сказал я. — Смотри внимательно. Возвращаюсь параллельным курсом.
На этот раз Дюма опередил прибор:
— Вон он. Вижу стеньгу.
Лабан торжествующе начертил на карте красный кружок, и мы сбросили указательный буй. „Калипсо“ несколько раз прошла над судном, чтобы можно было по эхограммам определить его размеры и положение. Корабль оказался больше