Знойные ветры юга. Ч. 2 стр. 110
куда громче, чем молитвы.
* * *19 августа 636 года. Там же. День пятый.
Поредевшие войска стояли друг напротив друга, и даже на глаз воинов было ощутимо меньше, чем в первые два дня. Зато прибавилось могильных холмов, целое поле которых раскинулось позади обоих лагерей. Не сговариваясь, каждый из командующих поставил в строй вообще всех, кто мог стоять, чтобы армия каждого из них казалась больше. Такой невинной хитростью они пытались давить на врага в будущих переговорах. И пока переговоры шли, половина воинов стояла, опираясь на своего соседа. Раны их открывались при малейшем движении. Римское войско стояло так два часа, пока из его рядов не выехал богато одетый всадник с веткой в руке. Это был знак мира.
— Мой командующий, сиятельный стратиг Ваган предлагает перемирие на пять дней, — сказал он. — Нужно вывезти раненых и похоронить всех убитых. Жара. Если оставим тела непогребенными, и вы и мы просто умрем от болезней.
— Я не возражаю, — задумчиво сказал Абу Убайда. — Что думаешь, Халид?
— Я против, — твердо ответил тот. — Не будем затягивать. Мы должны закончить это дело. Иди, гонец, и передай своему господину, что наше предложение неизменно — ислам, дань или меч.
Гонец ускакал в лагерь, и римский строй сделал шаг вперед, а навстречу ему шагнул строй арабов. Тот день так и не привел ни к чему, кроме того, что хоронить теперь придется куда больше народу.
* * *20 августа 636 года. Там же. День шестой, или День бушующего пожара.
Огромного роста воин в золоченом пластинчатом панцире, в роскошном шлеме и с изукрашенными драгоценными камнями ножнами выехал из рядов ромеев. Его провожали завистливыми взглядами с обеих сторон, ведь несколько сотен солидов воплоти скакали прямо перед воинами. По сравнению с ним даже памятный многим эмир Сокотры Надир ибн Берислав показался бы нищим оборванцем. Золотом была отделана даже упряжь коня. Ростом и шириной плеч патрикий не уступал никому в войске, кроме, пожалуй, Сигурда Эйнарсона.
— Эй, вы! — заорал ромей густым басом. — Пастухи! Я вызываю на бой вашего командующего! Выходи, погонщик верблюдов, если ты не трус!
— Это же сам патрикий Григорий, — толкнул локтем Халида Абу-Убайда. — На поединок зовет!
— Я пойду! — сказал Халид, и тронул было пятками конские бока.
— Даже не думай! — покачал головой Абу Убайда. — Я командующий, ты забыл? Я наслышан о нем. Он могучий боец, не надо рисковать, Халид. Он хочет переломить ход сражения в самый последний момент. Я пойду, а ты закончишь начатое, если я погибну. Если умру, то ты становишься главным, пока сам халиф не выскажет свою волю.
Абу Убайда передал Халиду знамя и выехал вперед. Огромный, сияющий золотом патрикий нависал над среднего роста жилистым арабом в пластинчатом доспехе, посеченном в множестве битв. Доспех Абу Убайды был прост, и не имел украшений. Его сняли с поверженного врага, и уже не раз отлетевшие пластины на нем крепились на прежнее место кожаными ремешками. От того-то доспех и выглядел пестро и неряшливо. Куда мельче был и конь араба. Но, в отличие от рослого ромейского жеребца, привыкшего носить чудовищную тушу своего всадника, конь Абу Убайды был необыкновенно резвым и выносливым, как и вся живность, выросшая в аравийских пустошах. Он мог