Золотая всадница стр. 117
многих не менее чувствительна, чем потеря близкого человека. Но, по-видимому, Милорад успел немного успокоиться, потому что даже спросил:
– Ты будешь отвечать на мои письма, если я напишу тебе из Дубровника?
Амалия кивнула. Он серьезно посмотрел на нее и сжал ее руку.
– А твоему царю я Дубровник не отдам, раз уж я там буду главным, – полушутя-полусерьезно сказал он. – Так ему и передай.
Следующим днем было воскресенье, и в Любляне оно оказалось бы таким же, как всегда, если бы не волнующее событие: скачки! Вновь под них в «Люблянском вестнике» зарезервировали целую полосу, но на сей раз фотограф, наученный горьким опытом, потребовал для
своего громоздкого аппарата, во-первых, экипаж, который привезет их на ипподром и доставит обратно, и, во-вторых, ассистента, который будет помогать быстро менять пленку.
– Ивица! – простонал редактор. – Ты нас разоришь!
Тогда фотограф с невинным видом предложил другой выход. В самом деле, почему бы редактору в таком случае не делать снимки самому? Пусть идет до ипподрома пешком, настраивает аппарат, выбирает момент и так далее.
– Между прочим, в прошлый раз я ухитрился даже заснять победителя на финише! И что? Мне заплатили как за обычное фото!
Редактор вздохнул, поскреб макушку и смирился, но решил, что стоимость проезда он непременно втихаря вычтет из будущих гонораров пронырливого Ивицы.
Не подозревая о коварной мести, зреющей в недрах редакторской души, фотограф в самом лучшем расположении духа прибыл на ипподром, укрепил аппарат на треноге и начал снимать. В сегодняшней программе было уже не три заезда, а пять, и трибуны заполнились еще за четверть часа до их начала. Сверкали монокли, трепетали веера, пестрели дамские платья. Наконец в ложе появилась Лотта Рейнлейн в сопровождении генерала Ракитича, который смотрелся на ее фоне как дядюшка-сводник при племяннице-миллионщице. Платье Лотты было поэмой из шелка, оборок и вышивки, но сердцем фотографа безраздельно владела баронесса Корф. Она явилась в очень простом светлом наряде, единственной отличительной деталью которого был контрастный пояс, подчеркивавший тонкую талию. Ничего, ну абсолютно ничего – с точки зрения Лотты – не было в этом платье особенного, и вообще выглядело оно совершенно по-мещански (как она громко сказала Ракитичу), но факт остается фактом: не только Верчелли (с некоторых пор полюбивший скачки), но и все трибуны стали выворачивать шеи, чтобы увидеть госпожу баронессу.
– Наверняка она так затягивается в корсет, что ей нечем дышать! – сказала балерина Ракитичу. – И вообще, сколько ей лет?
Генерал, который уже выучил наизусть возраст Амалии, недостатки Амалии (которых у нее набралось, по версии Лотты, с гомеровскую поэму) и слухи о прошлом Амалии, тихо вздохнул и покорился своей участи. По опыту он знал, что Лотта быстро не умолкнет, но на этот раз его спасло появление в королевской ложе Стефана с семьей и наследником.
Монарх поприветствовал публику и приготовился смотреть первый заезд. Фотограф вытер пот. На несколько минут трибуны превратились в живое воплощение страстного азарта, а в перерыве Михаил попросил у короля дозволения пригласить в ложу баронессу Корф.
– Конечно-конечно, дорогой кузен, – сказал Стефан с тонкой улыбкой. – Мы и сами будем рады увидеть столь выдающуюся участницу нашего благотворительного комитета.
– Почему мы не снимаем? – шепотом спросил ассистент у фотографа, кивая на ложу Амалии, в которой только что появился