Золотое побережье стр. 169
Джим лишается дара речи.
– Я понимаю, я все хорошо понимаю, – говорит Хана. – Но ты бы немного успокоился, ведь обед, похоже, почти готов. А в таком состоянии есть нельзя, это вредно.
– А так я помру с голода, – ворчит Джим, откидывая макароны на дуршлаг.
И неожиданно чувствует, что напряжение почти исчезло, что между ним и Ханой появилась какая-то новая близость. И очень приятная. Они садятся за стол, и Джим включает один из своих коллажей классической музыки.
Через несколько минут Хана вскидывает глаза:
– Что это такое?
– Я отобрал все медленные эпизоды из пяти поздних струнных квартетов Бетховена, а центральной частью поставил медленный эпизод из его же сонаты Hammerklavier. Получилось очень торжественное…
– Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, все эти части взяты из разных квартетов?
– Да, но они едины по стилю и…
– Что за жуткая мысль! – весело хохочет Хана. – Но зачем, для чего ты это сделал?
– Ну… – на секунду задумался Джим. – Я вдруг заметил, что ставлю эти квартеты исключительно ради медленных эпизодов, а остальное почти не слушаю. Настроение у меня всегда такое, или еще что, не знаю. Эти части – подходящее звуковое сопровождение, а может, они усиливают настроение, или даже преобразовывают его в нечто высшее.
– Ты шутишь, что ли, Джим! Да от одной этой мысли Бетховен бы в гробу перевернулся, – снова смеется Хана. – Ведь каждый квартет – единое, цельное переживание. А ты все обкарнал, оставил какие-то огрызки. Бросай эту ерунду, поставь лучше какой-нибудь из них целиком. Тот, который тебе больше нравится.
– Не так-то это просто. – Джим поднимается и идет к проигрывателю. – Странная тут одна вещь. Вот Салливан пишет в своей книге про Бетховена, что опус сто тридцать первый значительно превосходит все остальные – семь торжественных эпизодов и обширное вступление, и все такое прочее…
– А это что, очень для тебя важно?
– Что важно? То, что говорит Салливан? Ну, это как сказать… Я же большую часть своих идей нахватал из книг. А Салливан – один из лучших биографов в мире.
– И поэтому ты согласился с его мнением.
– Да. Во всяком случае – сперва. А позднее я сам себе признался, что больше люблю сто тридцать второй опус. Бетховен писал этот квартет, оправляясь после тяжелой болезни, и медленные эпизоды похожи на благодарственные молитвы.
– Ладно, давай послушаем вещь целиком.
Джим засовывает в проигрыватель диск сто тридцать второго опуса в исполнении «Ла Салле», музыки хватает как раз до конца обеда.
– Ну, как ты мог убрать эту часть? – удивляется Хана, слушая финал.
– Не знаю.
Потом Хана бродит по квартире и рассматривает все, что в ней находится. Долго и внимательно, чуть не упираясь в них носом, изучает окантованные апельсиновые этикетки.
– Очень красивые.
Она останавливается на пороге спальни и громко, весело хохочет:
– Какие карты! Это же просто роскошь! Где ты их раздобыл?
Джим с радостью объясняет. Хану восхищает придуманное братьями Томас решение задачи о раскраске карты в четыре цвета. Потом она замечает под потолком видеокамеры, наморщивает нос и брезгливо подергивает плечами. И снова в гостиную, где она перерывает весь книжный шкаф, том за томом, и они говорят о книгах и вообще обо всем.
Хана замечает на замызганном столе компьютер, а рядом с ним –