Жвачка и спагетти стр. 6
заверением своей нежности.
Облегчив душу, он лег, но прежде чем потушить лампу, пробормотал краткую молитву, благодаря Бога за то, что родился по другую сторону Атлантического океана, а потом — по школьной привычке, от которой не мог избавиться, несмотря на ее вульгарность — сунул в рот две плитки жевательной резинки и долго пережевывал в темноте свою жвачку и свое возмущение.
* * *Телефонный звонок вырвал Лекока из мирного сна, в котором он давал юридические консультации в своей роскошной Бостонской конторе. Такое резкое пробуждение с самого начала привело его в раздражение, а назойливый голос в трубке, медовый и полный любезности, резал ему ухо.
— Синьор Лекок… Тут полицейский просит разрешения повидать вас…
— Полицейский? В такую рань?
— Уже девять часов, синьор Лекок…
Ответ уязвил Сайруса А. Вильяма, и тот мысленно возложил на Тарчинини ответственность за это нарушение режима, предписывающего делать утреннюю гимнастику самое позднее в семь утра.
— Хорошо, пусть войдет!
— Grazie, signore!
Лекок обулся, накинул халат, почистил зубы и как раз кончал причесываться, когда в дверь постучали, и появился молодой полицейский, казавшийся несколько взволнованным.
— Синьор Лекок?
— Да.
— Меня прислал комиссар Тарчинини передать вам, что один есть.
— Кто «один»?
— Труп.
— Кого-то убили этой ночью?
— Я, синьор Лекок, больше ничего не знаю. Комиссар Тарчинини сказал: «Эмилио, по дороге домой зайди в отель к американцу и передай, что я сейчас буду заниматься трупом. Если его это интересует, пусть подходит. Я буду ждать в конторе до десяти. Потом можешь идти домой». Ведь я, знаете, всю ночь дежурил, и если зашел сюда вместо того, чтобы отправиться прямо домой, то только по дружбе. Тем более что Бруна, моя жена — она меня так любит, что без меня, можно сказать, не дышит…
Мысль о жене вызвала слезы на глазах Эмилио, который, расчувствовавшись, забыл о субординации и, дружески хлопнув Сайруса А. Вильяма по плечу, доверительно добавил:
— Синьор, да пошлет вам Мадонна
такую жену, как моя Бруна! Тогда вы будете счастливейшим человеком и всю жизнь будете благодарить небо. Arivederci, signore!
Когда Эмилио вышел, Лекок опустился на кровать. Он не был уверен, что все это ему не приснилось. В самом деле: неужели полицейский в форме действительно входил в его комнату, чтобы поведать ему, в числе прочего, о своем семейном счастье? Неужели этот полицейский действительно хлопал его по плечу, как, бывало, товарищи по Гарварду, когда они встречались в светских гостиных? И неужели, неужели наяву тот позволил себе вмешиваться в его личную жизнь, давая советы?
Несомненно, возмущение Сайруса А. Вильяма перешло уже те границы, в которых его еще можно было бы выразить, а может быть, он еще не совсем проснулся? Но, бреясь, он представил себе физиономию Мэтью Д. Овид Пирсона, если бы тот, проснувшись, увидел у своей постели полисмена, явившегося взять его в наперсники своих любовных дел.
* * *Несмотря на ранний (для Вероны) час, комиссар Тарчинини при всем параде, благоухающий духами, как и накануне, принял американца с энтузиазмом, видимо, вообще ему присущим. Но Лекок резко оборвал дружеские изъявления:
— Кажется, вы открываете следствие по поводу мертвого тела?
— Да… Это мой друг, комиссар Людовико Тарволи…
— О! Я не знал… I'm sorry. Примите мои соболезнования, синьор