Звездный хирург стр. 21
к производству в диагносты. Ему позволялось сохранять в памяти три мнемограммы – специалиста по микрохирургии тралтанов-ФГЛИ, а также хирургов ЛСВО и МСВК, – однако он продолжал вести себя в общем и целом по-человечески. В тот миг, когда Конвей увидел его, он меланхолично поедал салат, возведя очи горе, то бишь к потолку столовой, с тем, чтобы не видеть зеленой массы в своей тарелке.
Конвей уселся напротив него и сочувственно кивнул.
– Мне достались сегодня тралтан и ЛСВО, причем оба сложные, – ворчливо сообщил Маннон. – Вы знаете, каково это. Если бы только чертовы тралтаны не были вегетарианцами, а ЛСВО не выворачивало бы наизнанку ото всего, что выглядит не как птичий корм. А вы сейчас кто?
– Я сам. Вы не возражаете, если я закажу бифштекс?
– Нет, если вы не будете о нем говорить.
– Не буду, – Конвею на собственном горьком опыте известны были те малоприятные последствия – сумятица в мыслях, как бы двойное зрение, столкновение эмоций, – которые возникали, когда врач слишком уж свыкался с той или иной мнемограммой. Всего лишь каких-то три месяца назад он безнадежно влюбился – именно влюбился – в коллегу, прилетевшую в составе группы специалистов с Мелфа-4. Мелфиане относились к классу ЭЛНТ, то есть были шестиногими крабоподобными амфибиями; одна половина мозга твердила ему, что пора перестать валять дурака, а другая предавалась размышлениям о том, какие прелестные разводы на панцире у любимой. С подачи второй половины его порой подмывало повыть на луну.
Мнемограммы являлись, по сути, палкой о двух концах, однако применения их диктовалось насущной необходимостью, ибо никакому врачу не под силу было удержать в памяти все сведения, которые требовались для лечения пациентов Космического госпиталя. Поэтому и решено было использовать мнемограммы, или иначе образовательные ленты, которые представляли собой записи мозговой деятельности медицинских светил различных видов. И когда, например, врачу-землянину предстояло лечить келгианина, он вооружался лентой для класса ДБЛФ, которая по окончании лечения стиралась из его памяти. Но старшим врачам, поскольку в их обязанности входило ещё и преподавание, рекомендовалось сохранять ленты достаточно продолжительное время, и они подчинялись, испытывая при этом далеко не радостные чувства. Впрочем, они находились в выигрышном положении по сравнению с диагностами – те составляли госпитальную элиту.
Звание диагноста носили немногочисленные существа, сознание которых считалось вполне стабильным для того, чтобы принимать в себя до десяти мнемограмм. Усилия поистине могучего интеллекта диагностов направлялись на исследования в области ксенологической медицины и на сражение с болезнями неизученных форм жизни. По госпиталю ходило присловье, пущенное, по слухам, в оборот О'Марой, которое гласило, что любое разумное на первый взгляд существо, желающее стать диагностом, на самом деле спятило. Ведь ленты передавали не только физиологические данные, но и воспоминания и черты характера того, кому они принадлежали и с кого делалась запись. А в результате получалось, что диагност добровольно соглашался страдать осложненной формой множественной шизофрении: личности, населявшие его мозг, зачастую отличались друг от друга настолько, что не совпадали даже их логические системы.
Конвей принудил себя вслушаться в рассуждения Маннона.
– Я заметил любопытную вещь, – говорил тот. – Никто из моих альтер эго не обращает внимания на вкус салата. На вид – пожалуйста, но не на вкус. Не то чтобы они были от него в