Джек Лондон - стр. 5
— Не понимаю, почему бы вам не использовать свой огромный запас сведений, — сказал я ему, — тем более что, не в пример большинству, у вас есть дар выражать свои мысли. Ваш стиль…
— Подходит для газетных статей, — вежливо подсказал он.
— Ну да. Вы могли бы неплохо зарабатывать.
Он рассеянно сплел пальцы, пожал плечами и, видимо не желая продолжать этот разговор, коротко ответил:
— Я пробовал. Невыгодное занятие.
— Вот, например, один раз мне заплатили, и статья была напечатана, — добавил он, помолчав. — Но после этого меня в награду засадили на два месяца в Хобо.
— Хобо? — переспросил я с недоумением.
— Да, Хобо. — Подыскивая слово для определения, он машинально скользил глазами по корешкам томов Спенсера на полке. — Хобо, дорогой мой, это название тех камер в городских и окружных тюрьмах, где содержатся бродяги, пьяницы, нищие и прочие мелкие нарушители закона, подонки общества. Само слово это, «хобо», довольно красивое и имеет свою историю. «Hautbois» —
Из всех начальников рыбачьего патруля, под командой которых нам приходилось служить в разное время, самым лучшим был Нейл Партингтон; в этом Чарли Ле Грант был, я думаю, согласен со мной.
Партингтон не был ни лгуном, ни трусом, и хотя он требовал от нас полного повиновения при исполнении его приказаний, но в то же время наши отношения были совершенно товарищескими, и он предоставлял нам такую свободу, к которой мы не всегда бывали подготовлены, как это покажет настоящий рассказ.
Семья Нейла жила в Окленде, на Нижней бухте, в шести милях по воде от Сан-Франциско. Однажды, когда мы делали рекогносцировку среди китайцев, занимавшихся ловлей креветок у мыса Педро, Партингтон получил письмо, что жена его тяжело больна, и через час «Северный олень» при свежем попутном ветре уже шел в Окленд. В Оклендском лимане мы бросили якорь, и в следующие дни, когда Нейл находился на берегу, мы с Чарли подтянули
Джек Лондон (1876 — 1916) — американский писатель, наиболее известный как автор приключенческих рассказов и романов.
— Хо! — прикрикнул Смок на собак, налегая всем телом на шест, чтобы остановить сани.
— Ну, что случилось? — пробурчал Малыш. — Вода подо льдом, что ли?
— Вода не вода, а ты взгляни на тропу направо, — ответил Смок. — Я-то думал, что в этой местности никто не зимует.
Остановившись, собаки легли в снег и начали выгрызать кусочки льда, застрявшие у них между пальцами. Пять минут назад лед этот был водой. Животные провалились сквозь пленку запорошенного снегом льда, затянувшего весеннюю воду, которая просочилась с берега и выступила на поверхность трехфутовой ледяной коры, сковывавшей Нордбеску.
— Первый раз слышу, что в верховьях Нордбески есть люди, — сказал Малыш, уставившись на еле видимый под двухфутовой снеговой пеленой след, который пересекал русло Нордбески и терялся в устье небольшого ручья, впадавшего в реку с левой стороны. — Может, тут проходили охотники со своей добычей?
Смок, не снимая рукавиц, разбросал руками легкий снег, остановился,
Русские погранцы арестовали за браконьерство в дальневосточных водах американскую шхуну с тюленьими шкурами в трюме. Команда дрожит в страхе перед Сибирью и не находит пути к спасенью…
Фортюн Ла-Пирль бежал по снегу, спотыкаясь на каждом шагу, плача и проклиная свое счастье, Аляску, Ном, карты и того человека, которого он пырнул ножом. Горячая кровь уже застыла на его пальцах. Страшная картина неотступно стояла перед его глазами и жгла его мозг. Он видел человека, ухватившегося за край стола и медленно опускавшегося на пол, разбросанные по сторонам фишки и карты, мгновенный трепет, охвативший всех присутствовавших и сменившийся напряженной тишиной, крупье, остановившихся на полуслове, и жетоны, как бы замершие на столах, испуганные лица, бесконечный момент общего молчания и многое другое. И вдруг услышал страшный рев, а за ним — призывы к мести, которые, казалось, сейчас гнались по его следам и свели с ума чуть ли не весь город.
«Все черти преисподней спущены с цепей!» — криво усмехнулся он про себя, снова нырнув в непроглядный мрак и направляясь к реке.
Многочисленные огни заструились из всех открытых дверей,
В третий том настоящего издания вошли очерки «Люди бездны» (1903), сборник рассказов «Мужская верность» (1904), повесть «Игра» (1905) и сборник «Рассказы рыбачьего патруля» (1905).
Книга очерков «Люди бездны» печаталась в журнале «Уилшайрс мэгэзин» в 1903 году и в том же году вышла отдельным изданием (Нью-Йорк).
Стихотворные переводы в тексте книги выполнены И. Гуровой (гл. I, XIII, XIV, XIX) и В. Роговым.
Фотографии взяты из американского издания «Людей бездны» – Нью-Йорк, Гроссет энд Данлэп Паблишерз, октябрь 1903 года.
Рассказ «Мужская верность» впервые опубликован в журнале «Сансет мэгэзин» в июле 1903 года.
«Замужество Лит-Лит» – в журнале «Леслиз мэгэзин» в сентябре 1903 года.
«Тысяча дюжин» – в журнале «Нейшенэл мэгэзин» в марте 1903 года.
«История Джис-Ук» – в периодическом издании «Смарт сет» в сентябре 1902 года.
«Гиперборейский напиток» – в журнале «Метрополитен мэгэзин» в июле 1901 года.
«Золотое дно» – в журнале «Энслис мэгэзин» в декабре 1903 года.
«Батар» – в журнале «Космополитэн мэгэзин» в июне 1902 года.
«Осколок третичной эпохи» – в еженедельнике «Кольерс Уикли» в январе 1901 года.
Повесть «Игра» печаталась в журнале «Метрополитен мэгэзин» в апреле – мае 1905 года и в том же году вышла отдельным изданием (Нью-Йорк).
Все рассказы сборника «Рассказы рыбачьего патруля» публиковались в журнале «Юс компэнион» с февраля по май 1905 года.
Дэвид Расмунсен отличался предприимчивостью и, как многие, даже менее заурядные люди, был одержим одной идеей. Вот почему, когда трубный глас Севера коснулся его ушей, он решил спекулировать яйцами и все свои силы посвятил этому предприятию. Он произвел краткий и точный подсчет, и будущее заискрилось и засверкало перед ним всеми цветами радуги. В качестве рабочей гипотезы можно было допустить, что яйца в Доусоне будут стоить не дешевле пяти долларов за дюжину. Отсюда следовало, что на одной тысяче дюжин в Столице Золота можно будет заработать пять тысяч долларов.
С другой стороны, следовало учесть расходы, и он их учел, как человек осторожный, весьма практический и трезвый, неспособный увлекаться и действовать очертя голову. При цене пятнадцать центов за дюжину тысяча дюжин яиц обойдется в сто пятьдесят долларов — сущие пустяки по сравнению с громадной прибылью. А если предположить — только предположить — такую баснословную дороговизну, что на дорогу и
Я прибыл на Ниагарский водопад в «пульмановском вагоне с боковым входом», или, говоря общепринятым языком, в товарном. Кстати сказать, открытая товарная платформа именуется у нашей братии «гондолой», причем на втором, протяжно произносимом слоге делается энергичное ударение. Но к делу. Прибыл я под вечер и как вылез из товарного поезда, так прямо пошел к водопаду. Когда моим глазам открылось это чудо — эта масса низвергающейся воды, я пропал. Я уже не мог оторваться от него и упустил время, пока еще можно было «прощупать» кого-нибудь из «оседлых» (местных жителей) на предмет ужина. Даже «приглашение к столу» не могло бы отвлечь меня от этого зрелища. Наступила ночь — дивная лунная ночь, а я все сидел у водопада и очнулся только в двенадцатом часу, когда надо было уже идти искать, куда бы «шлепнуться».
«Шлепнуться», «приткнуться», «завалиться», «дать храпу» — все это означает одно: поспать. Что-то подсказывало мне, что это
Он был шотландец, одинокий старый пьяница, владыка кораллового атолла и повелитель пяти тысяч его обитателей. На чем держалась власть белого человека?
Есть рассказы, которым безусловно веришь, — они не состряпаны по готовому рецепту. И точно так же есть люди, чьи рассказы не вызывают сомнения. Таким человеком был Джулиан Джонс, хотя, быть может, не всякий читатель поверит тому, что я от него услышал. Но я ему верю. Я так глубоко убежден в правдивости этой истории, что не перестаю носиться с мыслью войти участником в задуманное им предприятие и хоть сейчас готов пуститься в далекий путь.
Встретился я с ним в австралийском павильоне панамской Тихоокеанской выставки. Я стоял у витрины редчайших самородков, найденных на золотых приисках у антиподов. С трудом верилось, что эти шишковатые, бесформенные, массивные глыбы всего лишь макеты, и так же трудно было поверить в приведенные данные об их весе и стоимости.
— И чего только эти охотники на кенгуру не называют самородком! — прогудело у меня за спиной, когда я стоял перед самым большим образцом.
Я обернулся и
Он лежал навзничь. Его свалил такой крепкий сон, что ни топот лошадей, ни крики возчиков, доносившиеся с перекинутого через речку моста, не разбудили его. Телеги, доверху нагруженные виноградом, бесконечной вереницей тянулись по мосту, направляясь к долине, в винодельню, и каждая телега, проезжая, словно взрывом сотрясала дремотную тишину послеполуденных часов.
Но человек не просыпался. Голова его давно скатилась с газеты, заменявшей ему подушку, и в нечесаные, всклокоченные волосы набились колючки и стебельки сухого пырея и репья. Вид у него был далеко не привлекательный. Он спал с открытым ртом, и в верхней челюсти вместо передних зубов, которые ему когда-то вышибли, зияла пустота. Человек дышал хрипло, с присвистом, временами мычал, стонал, словно что-то мучило его во сне. Он метался, раскидывал руки, судорожно вздрагивал и ерзал головой по колючкам. Что его мучило? Это могли быть и душевная тревога, и солнце, бившее ему в лицо, и мухи, которые с жужжанием