50 музыкальных шедевров. Популярная история классической музыки стр. 76
«мужаться и верить». Закономерно, что именно ему он посвятил этот «посткризисный» концерт. Ни один другой психотерапевт, включая всех мировых звезд психиатрии и самого Зигмунда Фрейда, не мог бы похвастаться таким великолепным доказательством успешности своей методики.
Труднее всего Рахманинову далась первая часть, поскольку первое слово, открывающее новую жизнь, должно было быть особым. Он дописал ее в последнюю очередь, когда уже были готовы (и даже исполнены публично) вторая и третья части.
Вряд ли можно придумать что-либо более впечатляющее, чем гениальное в своей простоте вступление ко Второму концерту. Девять постепенно нарастающих колокольных ударов — аккордов солиста — в полной тишине обладают гипнотической мощью внушения.
Идею этих аккордов Рахманинов взял (возможно, как талисман — на счастье) из окончания своей ранней прелюдии до-диез минор, которая когда-то принесла ему очень большой успех. Только из затухающей последовательности он сделал нарастающую.
У каждого пианиста, исполняющего этот концерт, есть свое собственное представление о том, как сыграть это вступление. Примерно так же, как у каждого большого дирижера есть своя, личная интонация для начального «татата-там» (мотива судьбы) в Пятой симфонии Бетховена. Достаточно послушать несколько разных исполнений, чтобы в этом убедиться. Сам Рахманинов (сохранились записи его выступлений) играл начало своего Второго концерта очень сдержанно. Но при этом он не раз говорил, что его музыка открыта для любых интерпретаций, если за это берется талантливый музыкант.
Второй концерт — это полное собрание шедевральных мелодий Рахманинова. Природа наделила его даром высказывать свои мысли в темах необыкновенной красоты и выразительности. Среди них есть совершенно уникальные, типично рахманиновские, с фирменным сочетанием суровой простоты и напевности.
Как, например, та, что звучит в первой части сразу после колокольного вступления. Невозможно понять, почему ее аскетичный, очень русский мотив (то ли песня, то ли древний церковный распев) отзывается в нас ощущением какой-то глубокой правды жизни.
Медленная вторая часть — это прекрасный
рахманиновский сад тонких музыкальных наслаждений и такой бескрайней славянской задушевности, которую вряд ли можно найти у кого-то еще, разве только у Чайковского — кумира Рахманинова. Здесь есть та интонация сокровенного, тайного счастья, которое не выскажешь никому, кроме страницы своего дневника. Эту часть композитор выстроил так, что перед нами как будто бы медленно разворачивается перспектива чудесного русского пейзажа, написанного художником в счастливые часы любви и вдохновения.
Кстати, самое ее начало (то место, где фортепиано тихо начинает магическое плетение звуковых узоров) Рахманинов взял из написанного в семнадцать лет Романса для фортепиано в шесть рук. Этот Романс он подарил трем сестрам Скалон, своим дальним родственницам и верным подругам в память о первом его счастливом лете в тамбовской Ивановке, которая впоследствии станет для него родным домом и самым любимым местом на земле.
В быстрой и энергичной третьей части тоже есть еще одна прекрасная, очень страстная лирическая мелодия, воспевающая упоение любовью и красотой этого мира. Это и есть главная мысль концерта, символ вновь обретенной веры в жизнь.
Кстати, коллекция роскошных мелодий этого концерта легла в основу многочисленных инструментальных блюзов и эстрадных песен after Rachmaninoff в исполнении звезд американской (и европейской) поп-сцены от Фрэнка Синатры до Делин Сион.
При всех лирических откровениях этого концерта Рахманинов никогда не впадает в сентиментальность и поэтическую экзальтацию. Во всем здесь