54 метра стр. 292
уйдешь? Тогда они звонят прекрасному таежному принцу Шаповалову и все рассказывают. И тогда может быть все, что угодно. Самое безобидное из того, что могли с тобой сделать старшины, — это порка. Меня, как впрочем, и других, не раз растягивали, привязывали к панцирным кроватям и лупили по спине бляхами с патриотическими якорьками. Якорьки отпечатываются четкими лиловыми рисунками только на мясистых местах, например, на ягодицах. А так получаются какие-то сиреневые и темно-синие с желтоватыми оттенками ромбики и уголки по всей коже, которая местами лопается и течет свежая кровь. Во рту у меня моя грязная пилотка, исполняющая роль кляпа. Она глушит крики
и дает волю зубам впиваться в засаленную материю. Если бить по спине относительно быстро, то боль переходит в тупую и однообразную. И не так чувствуется уже после пятого удара. Но мои «инквизиторы» старшины знают это, поэтому бьют с оттяжкой и долгим интервалом между ударами, громко считая.
РАЗ! — моя кожа словно в огне и начинает пульсировать, вторя ударам сердца. Приглушенно кричишь сквозь кляп. Говоришь сам себе: «Никогда не плачь! Боль постепенно начинает проходить, оставляя жжение и несколько капель крови на рассеченном месте. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Это не со мной. Нет слез обиды».
ДВА! — тело напрягается, предчувствуя удар. Отступившая боль врезается в тело с новой силой. В глазах темнеет. «Это не со мной. Это не со мной».
ТРИ! — мой крик такой, будто со всей силы кричишь, мыча в подушку. «Это не со мной».
ЧЕТЫРЕ! — слюни текут по подбородку. Кляп не дает их глотать. «Не со мной».
ПЯТЬ! — бляха попала в кость, адская боль. Каждый раз, как только боль становится не столь острой, они выжидают, давая плоти успокоиться, чтобы я мог до конца прочувствовать следующий удар. Они знают, каково ЭТО и все равно продолжают. Они всего лишь копии тех людей, которые делали то же и с ними. «Они ненастоящие, и это не со мной. Не со мной».
ШЕСТЬ! — … и так может продолжаться достаточно долго, пока им не надоест.
— Ну, теперь ты понял? — говорит человек, которого нет, после процедуры воспитания. Нет, они серьезно это так называют — «процедура воспитания». Будто эти раскачавшиеся отморозки, родившиеся на четыре или пять лет раньше меня, воображают себя в эти мгновения любящими родителями, не жалеющими розг своих. Меня тоже на самом деле нет. Это не мой мир. Я не могу жить именно так. И именно здесь. За что? А Бог видит это? Или нет? Почему все так? Мои мысли саднили мою голову не меньше моего потрепанного тела. А после этого я снова шел заступать в наряд.
Нашу проклятую команду ставили в основном на камбуз, накрывальщиками на старшие курсы. Это считалось самым страшным, что можно придумать. И вот почему. В шестидесяти процентах из ста из этого наряда люди попадали с травмами различной степени тяжести в госпиталь и лазарет. Большинство из «старшеков» раскачены до одури и напоминают гигантские горы мяса, без отчетливой рельефности. Все они жрали анаболики и кололи себе гормон роста, который давали свиньям. При этом успевали напиваться и расшатывать и без этого травмированную психику наркотой. Они хотели есть, всегда и много.