54 метра стр. 297
начинаешь ощущать окружающий мир.
В первый день все отступает на второй план, и главная мысль — поспать.
На второй день все так же.
На третий день вся твоя жизнь — нарезка кадров. Как будто ты не ты. Глаза болят. Их режет острая боль. Стараешься заснуть хотя бы стоя, но эти уроды не дают мне этого сделать.
А на четвертый день в голову приходит выход из ситуации. Такой простой, решающий все проблемы выход. И я улыбаюсь, и под моими руками раздается очередной хруст и судорожный вздох. Я счастлив…
— А улики? — перебивая меня, спрашивает ВОЕННЫЙ. У него это прозвище, потому что в своем и без этого скудном языке в обращении к другому он употреблял постоянно это слово. Звучало это так: ЭЙ, ВОЕННЫЙ, ТЫ ЧО?!! Сам по себе он являлся самым дегенеративным животным из всех, кого мне приходилось видеть. Его лицо только подчеркивает его моральное уродство. Один огромный глаз сильно ниже другого. Всегда приоткрытый рот и наполовину оголенные зубы. Во время еды из его рта вываливается полупережеванная пища. Как динозавр или собака, он жевал, заглатывая огромные куски. Наблюдая за ним, можно было увидеть гигантскую обезьяну, скрещенную с рептилией и увильнувшую от эволюции. Эта обезьяна через полтора года получит в свое распоряжение десяток матросов и вооружение подводного флота. Такие всегда оканчивают училища. Я представлял его приоткрытый в хищном оскале рот, из которого стекала тонкая струйка слюны. Как ОНО будет лупить молодых ребят, пользуясь своей неандертальской силой. Я все представлял…
— Никто ничего не докажет, — отвечал я. Протру штык и выкину в окно. Если достану (а я достану!) литра полтора бензина, то еще и подожгу все к чертовой матери. Найдут обгоревшие трупы, но моей вины здесь не увидят. Дневального тоже убью. Одна невинная смерть против пятнадцати убитых уродов. Я бы и не стал этого делать, но мало ли, еще расскажет кому, что видел меня выходящим с довольным лицом из старшинского кубрика.
— Стой. Подожди. Никуда не уходи. Я позову старшину роты, — сказал ВОЕННЫЙ и ушел быстрым шагом куда-то. В его глазах читался страх, а в моих — его смерть. Дневальный, который все слышал, стоял бледный и, глядя в мои глаза, понимал, что я говорю правду. Я сумасшедший парень, душа которого плачет кровавыми слезами, а тело уже не знает живого места. Я хотел, прежде чем умереть, забрать с собой как можно больше этих животных. Мне хотелось быть очищающим огнем, который уничтожит все плохое вокруг себя (в этом месте случаются вещи гораздо хуже, чем я могу описать
из-за отвращения, которые вы можете испытать, да и сам не хочу вспоминать).
Каждая мысль на четвертые сутки без сна — откровение. Возможно, я попаду в тюрьму. Ну а в тюрьме разве не так же, как здесь? Кормят — говно. Насилие вокруг. Постоянно работаешь. Плевать. На все это плевать. Ночью, именно этой ночью я их всех убью. А затем пойду убивать в тринадцатую, четырнадцатую и пятнадцатую роту, на старшие курсы. У них дневальные все равно спят. Но для начала принесу чего-нибудь поесть в «оружейку» и вырву кадык открывшему мне дверь. Легко, пальцами с нестриженными ногтями вопьюсь ему в горло и, крепко сжав, дерну