Адъютант его превосходительства. Том 2. Книга 3. Милосердие палача. Книга 4. Багровые ковыли стр. 50
говорила Лена. — Мы выжили после тифа. Вам это знакомо?
— Знакомо.
— Господи, в какой-то теплушке, среди грязи, вшей — мы были обречены. Как выжили, не знаю. Сначала я ухаживала за детьми, потом они — за мной. Они сразу стали взрослыми.
— Я заметил.
— Но все же я никак не могу объяснить им смысл слова «лишенец». Они видят, что соседи что-то где-то получают, предъявляя свои карточки. Крупу хотя бы, ржавую селедку… не такую, как ваша.
— Спасибо от имени селедки за комплимент. Но как же вы живете?
— У меня до сих пор оставались вещи. Меняла. Не хочется думать о зиме. Я, как крыловская стрекоза, буду петь все лето, а что будет зимою — не знаю… Все ушло на продукты.
«Когда случится бывать в Харькове, буду помогать им, — подумал Кольцов. — Но пока обещать что-либо — легкомыслие. У меня осталось четыре дня. Всего лишь четыре дня. А потом поезд и Москва. Когда-то снова доведется оказаться здесь?»
Дети стали засыпать, она отвела их за перегородку. Укладывала нарочито долго, рассказывала какие-то сказки, хотя наверняка дети уже давно заснули. В хибаре стало почти совсем темно.
Выйдя от детей, Лена зажгла самую настоящую лучину, вставив ее в светец, как это делали многие века русские крестьянки. Мигающий свет смоляной потрескивающей лучинки то выделял лицо Лены, то погружал его в полутьму. Сейчас оно показалось Павлу необыкновенно красивым.
— Я постелю вам на полу, — сказала она таинственным и волнующим шепотом, за которым скрывалась женская тайна. — Куда вы пойдете в темноте… Даже ваш наган не убережет…
Лена принесла охапку полыни и разбросала ее по полу, накрыв затем рядном и простыней — наверно, единственной в доме.
Павел взял ее за руку и почувствовал, как на это невинное прикосновение она отозвалась всем своим существом.
— Пожалуйста, пожалуйста, — сказала она. — Вы — хороший, славный, как замечательно, что вы неубитый, потому что хороших убивают… Я буду ваша, хорошо… Мне ничего не нужно взамен, никаких слов. Вы свободны, как всегда… вы будете свободны… Но пожалуйста, пожалуйста, будьте нежны, будьте ласковы сегодня…
Он приблизил к себе ее лицо и почувствовал щекой ее прохладные слезы.
— Вот уже почти год, почти год, как я одна… У меня никого не было… все эти хамские приставания… все эти военные ухаживания, поспешные предложения: мол, война… А мне хочется любить… пусть ненадолго… хочется уважать мужчину…
Он еще крепче прижал ее к себе, чувствуя, как треснуло холстинковое платьице: теперь ее ухо было рядом с его губами, и он прошептал совсем тихо, как будто стыдясь:
— Вы не поверите, но у меня тоже очень, очень давно не было никого, как и у вас… вы мне милы, и у меня нет слов…
— Милый, милый, — задыхаясь, проговорила она.
Лучинка треснула и погасла. Сама. Они рассмеялись. Ночь летела стремительно, и все было нежно, и чутко, и как будто без любовной страсти, но со странным чувством переливания одного существа в другое и обратно. Когда уходила эта мягкая, бархатная радость-мука, то после сладкого затишья все начиналось снова — без слов, в ощущении глубочайшей признательности его — ей и ее — ему. И казалось, никогда, никогда это не кончится…
Но предательский июньский рассвет через три или четыре