Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 209
удастся то, что не удалось ему.
Во всяком случае, бог сна очень старался. Болтал ногами в воздухе и во всю глотку рассуждал что-то крамольное, что должно вызвать у меня гнев. О Менетии, о том, что можно подобрать себе и других противников на Полях Мук – например, Сизифа или Тантала, о том, что я зря избегаю его чаши… о разном.
Я молчал, прикрыв глаза. Слушал, не пугая своим гневом, не предостерегая, вообще ничего не говоря, и отчаянная, последняя попытка бога сна пропадала втуне.
Заглушенная предвкушением еще одной схватки. Поднимающимся изнутри голодом – предвидением новой кары.
И привычным ощущением, что все-таки что-то забыл.
Или там, на памятном обрыве, где ломал своё прошлое, убирая одно препятствие за другим, чего-то недоломал.
Летучую белую помеху.
Помеха назойливо мельтешила в воздухе. В одной руке – пестик, во второй – каменная ступка. Помеха улыбалась, нагло и открыто, улыбкой, как крюком, шарила в памяти, всё пыталась подцепить что-то несуществующее.
– Что, Кронид? Может, поучишь меня почтению к царям? Кулаком мне врежешь, как в старые времена? Или нет, лучше к Танталу. В компанию. На Поля Мук, а?
– Зачем? У тебя ведь нет ничего дороже крыльев.
Ответная улыбка выступила на лице медленно, приливной Стиксовой волной. Холодная, змеиная улыбка Владыки Подземого мира – и танец бога сна в воздухе сломался, стал угловатым и нервным.
– Снова запретишь мне летать? Ну, знаешь ли, Кронид, это уже как-то даже и не но…
Я сжал пальцы – и Гипнос захрипел, пытаясь разомкнуть плотный кокон мира, стиснувший ему грудь. Пестик праздничной колотушкой стукнул о камни. Чашу с маковым настоем я опустил следом – медленно, чтобы не пролить.
Кто там знает, может, ему захочется глотнуть собственного настоя после того, что случится.
На чёрный базальт медленно упало белое перо. Одно, потом другое. Мир, послушный руке
Владыки, накинулся на помеху, стискивал, выкручивал, выжимал до хруста костей, до скрипа крыльев, жадно впитывал свистящие вдохи – и подносил к посиневшим губам бога сна горсти воздуха, и тут же отдёргивал.
Холодная, сухая скука отступила на миг – значит, скоро вернётся обратно. Она всегда возвращается, потому что скука Владык – не чета скуке остальных богов. Вечная спутница, которую Зевс пытается заглушить ласками любовниц, а Посейдон – пирами.
Мне, как видно, придётся заглушать казнями.
Повернул запястье туда-сюда, встряхнул, разжимая пальцы.
От удара о землю Гипнос потерял еще больше перьев – рассыпались преждевременно опавшими листьями. Белое на сером – болезненно красиво. Снег на вершинах гор. Или растерзанный Пегас в ущелье. Нет, на Пегаса перьев всё-таки маловато, фреска получается неполной.
Искусство палача – тоже искусство. Почти как скульптура или роспись по глине.
Скука кружила вокруг, неслышно ступала мягкими лапами, скалила зубы, глядя на распластанного на камнях Гипноса, на задравшийся короткий хитон, упавшие на лицо волосы, закушенные губы без привычной улыбочки. Скука постанывала в нетерпении, жадно взглядывала на двузубец в моей руке. Один удар, – шептала скука. Воон о ту скалу. Или об эту – хорошую, острую. Знаешь, как он брякнется? А потом можно ещё удар, и ещё, и ещё…
Скука, ты ничего не смыслишь в искусстве палача. Ты оставила меня, когда на камень упали