Аид, любимец Судьбы. Судьба на плечах стр. 16
«Правитель – всегда закон, невидимка. Любой Владыка должен выполнять свои обязанности. Заботиться о подданных. Решать споры между ними. Судить…Так уж получилось, что твои подданные – во многом тени».
– Чего ждут от меня Пряхи? – оборвал я. – Чего ждете вы? Чего ждут эти?«Эти» толпились и переминались с ноги на ногу на другой стороне Леты. Тянули руки, стонали, но не решались коснуться вод. Воины, женщины, дети, кентавры, какие-то нимфы…
– Справедливости, – подал голос белокрылый. – Определения загробной участи.Иными словами, они ждут, что я стану судить.
– Тени волнуются, – прозвенела Лета. – На полях тысячи. Праведников, грешников и обычных. Так больше не может быть. Это породит беспорядок. Что я хотела сказать?Эвклей тяжко засопел, покосился на богиню – уймись, женщина! Лепешки к тому же не готовы еще.
– Понимаешь, Аид, то есть, Владыка… – Гипнос поднял пестик, указывая на другой берег Леты. – Это тайна. Раньше все эти, которые сюда попадали… праведники становились даймонами, духами рода. Преступники – злыми духами. Чудовищами, опять же. А кто ни то и ни это – они вообщеникем не становились, отправлялись шататься по полям асфоделя. Только теперь это прекратилось, прямо как…И охнул, и задолбил по своей ступке с удвоенной силой, и принялся прислушиваться к воплям Гефеста: «Тачку Приапа с Приапом тебе в печень, сказано – здесь черный мрамор!!». Потянул в рот лепешку прямо из рук недоумевающей Леты.
– Прямо как – когда? – спросил я, цепко беря бога сна за белое крыло. Гипнос покривился, уронил лепешку на белый песок и пробормотал:– Такое бывало раньше. В последний раз – при Персе, когда он у нас тут правил…– Перс, отец Гекаты?– Ага. – Что было? – Да все то же самое. Тени толпятся, тянут руки, Мойры вот сосуд со жребиями прислали. – И Перс судил?– Да нет, не успел. Он тут у нас как-то не задержался – Владыкой-то…Еще бы он задержался. Не ты ли, Гипнос, шептал мне на ухо, что можешь рассказать о том, как Геката отравила своего отца?
Нужно будет поговорить с Трехтелой – потом, когда станет меньше дел. Впрочем, что она мне ответит, она всеми тремя физиономиями ухмыляется – стоит только увидеть.
Нужно… только… увидеть…
«Ты не разучился смотреть, маленький Кронид?»
Это случилось не на уступе, откуда открывался взгляд на изрезанную реками чашу Эреба, не в черном дворце, опоясанном водами Флегетона. Это случилось – тогда.
От стройки летела едкая пыль и ругательства Гефеста, пахло нагретой медью, летейским забвением и немного – горячими лепешками, из-под задравшегося хитона у Эвклея торчали поросшие бурой шерстью ляжки, и чаша Гипноса опасливо подрагивала в пальцах у белокрылого, и я точно помню, что все началось с этой каменной чаши, выщербленной по краям, тяжелой и серой, как посмертный сон. Я задержал на ней взгляд – на резных цветках мака и маленьких фигурках лежащих людей – и чаша заухмылялась мне в глаза каждой щербинкой.
И мир раскрылся передо мной – бледно-золотым бутоном асфоделя. Обжег кожу жарким оранжевым