Аид. Любимец судьбы стр. 137
рвет на части тартарская пустота, со второй – сносит, затягивает в себя вихрь этой мощи: зазеваешься – и станешь песчинкой в водовороте…
На пограничье между пожирающей меня бездной и вбирающей в себя чуждой силой, первой силой земли – удержусь ли? Я удержусь.
Их не нужно освобождать – просто пробудить от сна, а потом они сами отыщут выход, расколют твердь и выплеснут свою мощь на солнечный свет, заставляя в испуге померкнуть солнце и небо – упасть на землю…
Зевс был прав, нельзя этого делать. Я был прав: это крайнее средство.
Гекатонхейры, Сторукие, порожденные Геей-Землей от избытка собственной плодоносности, сонно ворочаются внутри бездны, куда вверг их Уран. Бездна Сторуким нипочем: уютная постель. Они – настолько бытие, что окружающая их пустота не наносит им ущерба… что они наполняют ее, делая ее – менее пустотой.
Только поймать хрупкую грань между мощью узников Тартара и мощью самого Тартара, между небытием и бытием. Встать на дорожку, сверни с которой – и тебя утянет навсегда, растворит твою сущность, все равно, в пустоте или в силе.
Встал? Иди, Невидимка. Дыши, Невидимка – там, где нельзя дышать. Слушай – там, где нельзя слушать. Чувствуй – там, где чувствовать запрещено. Путь бесконечен, потому что времени нет, и нет тела, но ты ведь к этому привык с детства, не так ли?
– Хо-го! Бронт-то мухлюет!
– Аы-ы-ы! Больно!
– Наковальня. Стероп, ты в игре?
Безумия в Тартаре не может быть: его богиня сюда бы не сунулась. Это мираж или происки Великой Бездны… Не может в самом сердце небытия идти бесхитростная и вполне беспечная игра… какие тут игры?!
– А-а-а-а! Клещи!
– Молот!
– Огонь у меня!
Проливается свет – не солнечный, а словно изнутри меня, будто создания, рядом с которыми я теперь нахожусь, источают внутренний огонь. От них тоже веет мощью – но не такой бескрайней, как у Гекатонхейров. Это мощь хозяйственная, спокойная и выверенная и потому более живая.
– Лоб-то, Стероп, подставь!
– Ы-ы-ы-ы…
– Так его, так!
– Клещи!
– Бронза!
– Гора!
Басит великая тьма, надрывается пустота от веселого гула, отползает, перестает рвать на части. Приходит осознание – что сделать. Рука словно не существовала до того – но вот, появилась, взметнулась вверх.
И все оставшиеся силы – в приказ, который заставит открыться выход.
Как я попал наверх – исчезло из памяти. Память упиралась загнанной кобылицей: ни в какую не хотела признавать, что меня, старшего Кронида, бога, которого назовут Непреклонным, просто вытащили из Тартара те самые существа, к которым я явился освободителем.
Осознание себя пришло только на зеленом пригорке, где я лежал, откашливая вязкие остатки тартарской темноты. Стряхивал оставшуюся позади бездну, а то она, несытая, тянулась следом, отлипала медленно, с чавканьем и чмоканьем.
Прохлада вечера казалась после Тартара ослепительным полднем.
Три Циклопа, сияя круглыми глазами, недоуменно переговаривались с высоты.
– Чо это с ним?
– Худо, что ли?
– Гх… – Стероп вообще не любил выражаться словами, он все больше чесал затылок и ковырял пальцами в зубах.
Тяжкое, тянущее ощущение древней мощи вблизи… Грубые, словно вырубленные из недр земли торсы. Округлые, до смешного массивные руки и ноги. Головы тоже круглые, единственные глаза наполнены древним огнем – древнее колесницы Гелиоса. Толстые землистые губы растягиваются, улыбки ясно