Аид. Любимец судьбы стр. 198
взмах трезубцем яростно бросает омытые ихором части тела Крона в утробу Тартара.
А третий-то где? Наверное, с темнотой слился или, может, шлем надел – Невидимка?
Нет, вот же он. В стороне от остальных. Лицо из мрака выступает – угрюмое, с губами в ниточку.
Со своей частью работы справился давно – смахнул в пропасть, да и все тут. Пусть лежат, лишь бы назад не…
А Тартар довольно урчит и подначивает: славная трапеза! Еще что-нибудь есть у вас?
А то как же. И в мрак на заточение отправляются титаны. Те, которые без доспехов, без оружия и со стрелами. Не перепутали победители. Кто-то сопротивляется, кто-то шагает сам, кто-то наконец взрывается криками и проклятиями; Тартар с удовольствием жрет эти звуки – и из глаз у всех заключенных рвется, просится колючая ненависть.
Негласное «рано или поздно».
А после вниз шагают Гекатонхейры.
На пиру Зевс признается: до последнего не знал, что туда уйдут и они.
…Когда Прометей после выхода из подземного мира спросил наивно:
– А что теперь делать-то? – Посейдон посмотрел на него как на безголового кентавра.
– Пить, – сказал он коротко.
Согласились все. Безропотно.
Потому что сил осталось только на это: устраивать порядок в мире после того, что наворотили, сил не было.
Правда, Посейдон на скорую руку шарахнул трезубцем, снимая Пелион с Оссы, и проложил проход по долине новой полноводной реке – но тем дело и кончилось. Если далее и принимались какие-то важные решения, то или прямо на пиру, или между пирами.
– Нет, я не знал до последнего. – Не сразу, ох, не сразу Зевс выпил нужное количество и разродился этими словами. – Что с ними можно знать? Теперь знаю. Наверное, они понимали, что если бы остались здесь…
Истерзанный войной мир не вынес бы еще и этого.
А может, Сторукие просто привыкли – если к Тартару можно привыкнуть.
Не могли же они слышать это проклятое «Рано или поздно!».
Время не желало идти ровно. Так и осталось разорванным, словно в бою. Гестия, виснущая на шее: «Я знала, я знала!» – с отвычки обжигающая холодом и сладостью изнутри первая чаша вина, Прометей понесся еще кому-то помогать, Посейдон чуть заметно морщится, когда Зевс тормошит его за плечи. Саданули какой-нибудь стрелой, а может, копьем.
Нюкта и Гелиос сменяют друг друга, первая – охотно, второй медленно, да и колесница едет по небу кривовато: перебрал возница на ночном пиру у Зевса.
Рассыпались по столу гранаты. Сок из раздавленных зерен собирается в алые лужицы. «А это тут откуда?» – «Аида символ – его и спрашивайте!» Когда они успели стать моими, эти гранаты? Ах да, щит… это вроде как Зевсу орла тогда приписали.
Белоснежный кентавр – один из вожаков племен – вздымает чашу, хочет сказать что-то, а из груди – победное ржание… Лежит сыр – белой, разрезанной на куски Селеной-луной. Дышит чесноком пасть какого-то сатира – тоже из вожаков.
Славит Зевса и Посейдона. И детей их.
Аида можно бы тоже прославить, да Тартар же его знает, куда он опять запропастился, этот неуживчивый! А, вон, в углу, цедит нектар с кислой рожей. Ну, и ему слава.
Кузня ходит ходуном, у Циклопов тоже праздник, а в пиршественный зал (в залы! весь