Алексей Ботян стр. 148
было готово, всё на столе, свеженькое. Это было беспрекословно! Кухня была всякая, но и чешская в том числе. И мама делала все эти кнедлики, с бигусом и со свининой, это тоже делали, чему я не научилась, к сожалению. Мне всякие сладости — снежки, белки варёные в сливочной поливке — всё это делалось. Это то, что у меня осталось в памяти, по крайней мере. Мама потом уже перешла на упрощённый вариант — когда бабушки не стало. Было уже некогда. А бабушка умерла в 1981 году, в августе… Кстати, мама с бабушкой звали отца Лёней. Я потом удивлялась: почему не Алёша, а именно Лёня? Только потом я узнала, что в Чехии он был Лео Дворжак, и мама с ним познакомилась как с Лео — поэтому он для неё так и оставался Лёней всю жизнь. Ей, как верной подруге, было всё равно — Алексей это или Алоиз. У неё никогда не проскальзывало ни малейшего сожаления, что она променяла Чехию на Советский Союз. Может, она в своё время была этим в какой-то степени удивлена — мне так кажется, но я знаю, что воспринимала она это нормально. Мне кажется, папа больше удивлялся, когда говорил: „Надо же, уехала из СССР после войны, вроде бы там прижилась, всё хорошо было — и обратно вернулась туда, где родилась!“».
Глава пятнадцатая
Опять — под каштанами Праги…
Теперь мы обращаемся к самому «закрытому» периоду биографии Алексея Николаевича Ботяна, и об этом времени можем говорить лишь весьма фрагментарно и приблизительно.
С одной стороны, жизнь в очередной раз налаживалась.
«Первое время в России было для меня тяжёлым, потому как я совсем не говорила по-русски, — вспоминает Ирина Алексеевна. — Может быть, дома, в Чехословакии, родители и говорили по-русски, но не при мне. Поэтому для меня язык родной был исключительно чешский. В России я приходила домой и плакала, говорила, что со мной дети не играют. Но потом всё очень быстро забылось — уже никто не поддерживал со мной тот язык — может быть, и зря. Сейчас я по-чешски ни бум-бум… Машина у нас в семье появилась года с 1957–1958-го, с тех пор папа всё время, до очень преклонного возраста, был за рулём, и за это время, считайте, не имел ни одной аварии. Разве что один раз, но это потом было, уже в ГДР, мы ехали на „фольксвагене“, „жучок“ такой маленький, за грибами или на рыбалку, и папа сел „на брюхо“ в песке. Хорошо, рядом проходили наши ребята-танкисты, и они на руках машину вынесли. У папы, конечно, нашлось, чем ребят угостить, — он всегда возил в машине…»
Но это, повторим, будет ещё впереди. А пока что «мирная жизнь» продолжалась недолго.
«Году в 1958 или 1959-м они с мамой куда-то уехали в долгосрочную командировку… — продолжает рассказ Ирина Алексеевна. — Думаю, что на нелегальную работу, ведь если они нам с бабушкой звонили, то не из дома, а откуда-то ещё. Это я хорошо помню! А мы им не звонили ни разу. Потом они вернулись, а в 1965 году папа легально поехал в Берлин…»
Про предыдущую командировку в прессе приходится читать немало «интересного»: вроде бы Ботян сумел тогда проникнуть в какую-то западную спецслужбу и фактически парализовал её деятельность. Ой, не знаем, не знаем! Может быть, конечно,