Амурский Путь стр. 7
Коновалов, изучавший когда-то азы научного коммунизма и исторического материализма. Но что-то случилось — и в какой-то момент разбитый атаман Темноводья пришел в себя. Обнаружил, что лежит на арбе, которая катит по бескрайним монгольским степям. Он не мог шевельнуть даже мизинчиком, всё тело пронзала тупая, но крайне сильная боль…
Лучше бы он сдох.
Потому что тело (а особенно голова) мучили его 24 на 7, а он даже не мог попросить о помощи. Только стонал между периодами забытья… но никому вокруг не было дела до его стонов.
Дурной до сих пор не знает, кто и почему его спас. А главное, как этому неизвестному спасителю удалось сохранить жизнь в этом уничтоженном теле? Всё чаще, задумываясь об этом, он грешил на Золотую Рыбку.
«Я ведь потратил всего одного желание, попав сюда, — наполовину серьезно рассуждал беглец из будущего. — Могло ведь моё желание жить в момент удара стать тем самым Желанием?».
И сам себе отвечал:
— Могло.
Ну, а что ему оставалось? Хоть, какая-то определенность.
Раненый лоча очень долго оставался полудохлым калекой. Когда почетного пленника (каким-то образом монголы вычислили, что именно Дурной командовал варварской ордой лоча и дауров) доставили в Пекин, за него взялись уже настоящие доктора. Но несколько месяцев у него даже говорить толком не получалось. На любом языке. На ноги пленник встал лишь к зиме.
Тогда-то его впервые и повели к императору. Еще к предыдущему, Фулиню. Долго наставляли, как и что делать, как восхищаться сиятельным императором, как вымаливать у него прощение, как клясться в верности… Дурной всё послал к известной матери, устроил во дворце (в тот раз это был главный дворец для приемов Тайхэ) форменный скандал, хотя, сам на ногах еле держался.
Надеялся, что отрубят ему голову — и дело с концом. Жить с осознанием, что всё им созданное погибло, было противно.
Однако, маньчжуры почему-то зациклились на желании переманить страшного лоча к себе на службу. Первый год его старательно обрабатывали, водили то в один дворец, то в другой. Калека-оборванец имел личные встречи с такими великими людьми, как Аобай, евнух У Лянфу, беседовал с каким-то придворным буддистским ламой. Даже к великой царственной бабке Сяочжуань Вэнь водили (она, кстати, произвела на пленника наибольшее впечатление). Дурной неизменно рвал на груди рубаху и рычал яростно (насколько это получалось в его состоянии), что клятым Цинам служить ни за что не станет!..
А потом в славном городе Пекине закрутились такие дела, что не до какого-то несчастного лоча стало. Дурной сам не понимал, как за последние 10–12 лет империя не рухнула под грузом собственных интриг. Дикого северного варвара время от времени вспоминали. Вытаскивали, отряхивали пыль, обряжали в карикатурное варварское тряпье (чтобы смотрелся красочнее) и вели на какое-нибудь очередное торжество, где упражнялись на нем в самовозвеличивании. И неуклонно предлагали поступить на службу. А Дурной…
А что Дурной? У любого горя есть свой срок годности. Даже самые острые чувства — ярость, боль, злоба на собственное бессилие — с годами стали тускнеть. Навалились на пленника бесконечные тоска и апатия. Император великий и ужасный? Хорошо, признаю. Император милостивый и жизнь тебе, бедолаге, спас? Да, пожалуйста! Он выучил все правила коутоу и прочих телодвижений при больших особах.