«Ангельская» работёнка стр. 42
Малыш бежал впереди, будто один из самых бесхитростных заключенных в «Большом побеге».
— Бог любит упертых, — заметил Банни.
— Да, но после того, как ты ошибся три раза — серьезно, заметь, ошибся, — кто сможет сказать: «Окей, парни, я знаю, что раньше был неправ, но в этот раз я действительно постиг истину». Это какой уверенностью в себе надо обладать?
Банни не ответил, поскольку наблюдал за ребенком. А еще за матерью, не глядевшей в сторону сына, и грузовиком с углем, только что выехавшим из-за угла.
— Хочу сказать, это впечатляет, да? Даже если просто задуматься…
Банни прервал Гринго тем, что открыл дверь и вылез из машины.
Затем он наклонился и остановил ребенка вытянутой рукой.
— Эй, не так быстро, тигр.
На лице мальчика, полуприкрытом капюшоном, отразился внезапный угрюмый испуг.
За спиной пронесся грузовик, из открытого окна которого долетел обрывок энергичной песни.
— Какого хуя ты себе позволяешь?
Подняв глаза, Банни увидел спешащую к нему мать.
— Убрал руки от моего ребенка, педофил!
— Расслабься, дорогая. Я просто остановил его, чтобы он случайно не выскочил под грузовик. Я гард.
— Это хуже педофила!
Она ухватила ребенка за руку и пошла дальше, толкнув Банни и обдав его чрезмерно сладким, до приторности, ароматом духов.
Банни вздохнул и сел обратно в машину, захлопнув за собой дверь.
— Теперь мы хуже педофилов.
— Конец света близок, амиго, говорю тебе.
— Ну вот правда: чтобы завести собаку, требуется получать лицензию, а детей рожают все кому не лень.
— Ты удивишься, — ответил Гринго, — но именно так я подписал свою открытку на прошлый День матери.
Банни поерзал на сиденье.
— Кстати, как поживает мама?
Гринго отвернулся к окну.
— По-разному.
— Наверное, этого следовало ожидать, учитывая спутанность сознания и все такое.
— Так-то да, но… ее и до Альцгеймера нельзя было назвать позитивной женщиной. А теперь, когда я к ней прихожу, я совершенно точно вижу, что персонал приюта ее ненавидит. Она всегда обращалась с людьми так, будто все вокруг обслуга. Представь, как она ведет себя с теми, кто ее реально обслуживает.
— Представляю.
Гринго редко рассказывал о своей семье — какой бы она ни была, — а Банни не любил расспрашивать. До тринадцати лет Гринго жил в шикарном районе, но был немедленно сплавлен в интернат, как только это стало возможно. Маме не нравилось, что он занимает целую комнату. Диана Спейн была той еще штучкой. В тот единственный раз, когда Банни с ней общался, он заметил, что когда-то она, вероятно, была хорошенькой — до того, как жизнь переменилась и на ее лице навсегда застыло холодное, неодобрительное выражение. Папочка Спейн, со своей стороны, был успешным бухгалтером и финансовым консультантом. Он вращался среди знаменитостей, спортсменов и тренеров лошадей; в 1970-е он вел бухгалтерию для многих крупнейших звезд ирландского небосвода. А потом — совершенно неожиданно — ему предъявили обвинения в растрате. Папочка Спейн заверил весь мир, что это полнейшее недоразумение, а потом пошел в гараж и «поцеловал» на прощание охотничье ружье. Напившись однажды, Гринго выложил подробности Банни, который знал теперь больше, чем ему хотелось бы. Например, тот факт, что из-за длины ружья отец Гринго нажимал на спусковой крючок большим пальцем ноги. Или что единственный его сын, который тогда приехал из школы-интерната на каникулы, первым прибежал на