Анж Питу стр. 597
под сенью высоких деревьев, за мать, которой он не знал и которую все же знал. Пускай не всякая мать вскармливает дитя девять месяцев своим молоком, зато всякая мать питает дитя девять месяцев своей кровью.
Совершив богоугодное дело, Питу снова водрузил на голову каску и прицепил к поясу саблю.
Помолившись, Себастьен перекрестился и снова взял Питу за руку.
Затем оба вошли в деревню и направились к хижине, где Питу родился, а Себастьен был вскормлен.
Питу, слава богу, знал Арамон как свои пять пальцев, но теперь он что-то не мог найти свою хижину. Пришлось спросить, и ему указали каменный домик под шиферной крышей.
Сад возле домика был огорожен стеной.
Тетя Анжелика продала сестрин дом, и новый владелец с полным правом разрушил все – ветхие стены, вросшие в землю, старую дверь с дыркой внизу для кошки, тусклые окна, в переплетах которых стекла чередовались с бумагой, испещренной неумелыми каракулями, которые выводил Питу, соломенную крышу с зеленым мхом и сочной травой, которая росла на самом верху.
Да, все разрушил новый владелец!
Дверь была затворена, и на крыльце восседал большой черный пес, при виде Питу оскаливший зубы.
– Пойдем, – со слезами на глазах сказал Питу, – пойдем, Себастьен; я знаю по крайней мере одно место, где ничего
не переменилось.
И Питу увлек Себастьена на кладбище, где была похоронена его мать.
Бедняга был прав: здесь ничего не переменилось, только разрослась трава, а на кладбищах трава растет так густо, что Питу запросто мог не отыскать материнской могилы.
К счастью, над ней выросла не только трава, но и веточка плакучей ивы: за три или четыре года она превратилась во взрослое дерево. Он прошел прямо к дереву и поцеловал землю под ним с той же инстинктивной набожностью, с какой целовал стопы Христа.
Поднимаясь, он почувствовал, как вокруг него затрепетали под ветром ветви ивы.
Тогда он простер руки, притянул к себе ветви и прижал их к груди.
Он словно целовал в последний раз материнские волосы.
Мальчики долго не двигались с места; день между тем начал клониться к вечеру.
Пора было расставаться с могилой, единственным местом, которое, казалось, помнило беднягу Питу.
Уходя, Питу хотел было обломить веточку ивы и нацепить ее на свою каску, но что-то его удержало.
Ему почудилось, что он причинит боль своей несчастной матери, если обломит веточку с дерева, корни которого, быть может, обвили рассохшийся сосновый гроб, где покоились ее останки.
Он еще раз поцеловал землю, снова взял Себастьена за руку и удалился.
Все селяне были в поле или в лесу, поэтому почти никто не видел Питу, а из тех, кто видел, никто не узнал его в каске и с большой саблей.
Итак, он пошел по дороге на Виллер-Котре; эта живописная дорога длиной в три четверти лье тянулась через лес, и ни одна душа, ни одно живое существо не встретились ему и не отвлекли его от горя.
Себастьен так же, как он, молча и задумчиво шел следом.
Часам к пяти вечера они добрались до Виллер-Котре.
XXVIII. Как питу, проклятый и изгнанный теткой за один варваризм и три солецизма, был снова проклят и изгнан ею же за домашнюю птицу с рисомДорога Питу