Анж Питу стр. 639
этими словами далеко не то же самое, что доктор Жильбер.
Добрейший аббат упустил из виду, что, вкладывая в эти слова совершенно иной смысл, он поступает неблаговидно, поскольку своей пропагандой пытается настроить, пускай невольно, сына против отца.
Впрочем, следует признаться, что он не встретил особого сопротивления.
Странное дело! В те годы, когда дети – мягкая глина, как сказал поэт, в годы, когда в них глубоко отпечатывается все, что к ним прикасается, Себастьен уже обладал решительностью и твердостью суждений, присущими взрослому человеку.
Быть может, дело объяснялось тем, что он был сын аристократки, которая презирала плебея и гнушалась им? Или то была истинная аристократичность плебея, доходившая в докторе Жильбере до стоицизма?
Аббату Фортье было не по силам проникнуть в эту тайну; он знал, что доктор – патриот, не чуждый восторженности, и, вдохновляясь простодушным стремлением к добру, присущим духовным особам, пытался перевоспитать его сына на благо королю и господу богу.
Впрочем, Себастьен не слушал его советов, хоть и казался внимательным учеником; он грезил о тех неясных видениях, которые с некоторого времени снова стали преследовать его, появляясь под старыми деревьями в парке Виллер-Котре, когда аббат Фортье водил своих учеников в сторону Клуизовой глыбы, к Сент-Юберу или к башне Омон; он грезил об этих
галлюцинациях, которые были для него второй жизнью, полной обманчивых поэтических радостей, и эта жизнь шла для него бок о бок с настоящей, проникнутой докучной прозой учения и коллежа.
Вдруг дверь на улице Суассонской отворилась от сильного толчка, и в дом вошли несколько человек.
Эти люди были мэр городка Виллер-Котре, его помощник и секретарь мэрии.
Позади маячили две жандармские шляпы, а за шляпами – головы полудюжины зевак.
Аббат встревожился и шагнул навстречу мэру.
– Что случилось, господин Лонпре? – осведомился он.
– Господин аббат, – сурово ответствовал мэр, – известен ли вам новый декрет военного министра?
– Нет, господин мэр.
– Тогда потрудитесь прочесть.
Аббат взял бумагу и стал читать.
Еще не дочитав, он побледнел.
– Так что же? – спросил он, волнуясь.
Тут Питу решил, что настал момент показаться, и приблизился к аббату; за ним шли лейтенант и сержант его отряда.
– Вот они, – провозгласил мэр.
Аббат из бледного стал багровым.
– Эти негодяи! – вскричал он. – Эти бездельники!
Мэр был человек благодушный и еще не обзавелся определенными политическими взглядами; он старался ублажить и тех, и этих и не хотел ссориться ни с господом богом, ни с национальной гвардией.
Инвективы аббата Фортье вызвали у него гулкий смешок, который и помог ему овладеть положением.
– Слыхали, как аббат относится к арамонской национальной гвардии? – обратился он к Питу и двум его офицерам.
– Это потому, что аббат Фортье помнит нас детьми, и ему кажется, что мы все еще дети, – с мягкой печалью в голосе объяснил Питу.
– Но детки превратились в мужчин, – глухо произнес Манике, протягивая к аббату свою изуродованную руку.
– И эти мужчины оказались ядовитыми змеями! – крикнул возмущенный аббат.
– А если этих змей заденут, они выпустят жала, – подхватил сержант Клод.
В этих угрозах мэр провидел всю грядущую революцию.
Аббат угадал по ним свое мученичество.
– Чего им от меня надо, в конце концов? – спросил он.
– Часть оружия, которое хранится здесь у вас, – отвечал мэр, пытаясь привести всех к согласию.