Анж Питу стр. 87
меня шкатулку, которую он мне доверил пять лет назад, что я тотчас же отправился в Париж, чтоб сообщить ему об этом. Тут я узнал, что его заключили в Бастилию, и решил взять ее, но при взятии лишился жизни, которая всецело принадлежала ему.
– Все это прекрасно, папаша Бийо, – ответил Питу, – только страшно длинно, я боюсь что-нибудь забыть.
– Из того, что я сказал?
– Ну да.
– Сейчас повторю.
– Лучше написать, – произнес кто-то рядом с Бийо.
– Я не умею писать, – ответил он.
– Я умею. Я – письмоводитель суда.
– Вы – письмоводитель суда? – переспросил Бийо.
– Станислас Майар, письмоводитель в Шатле.
И он извлек из кармана роговую чернильницу, в которой были бумага, перо и чернила, то есть все, что нужно для письма.
Это был человек лет сорока пяти, длинный, тощий, хмурый, одетый во все черное, как и положено при его профессии.
– Он чертовски смахивает на факельщика на похоронах, – пробормотал Питу.
– Так вы говорите, – бесстрастно осведомился письмоводитель, – что люди, прибывшие из Парижа, похитили у вас шкатулку, доверенную вам доктором Жильбером?
– Да.
– Но ведь это преступление.
– Эти люди были из парижской полиции.
– Ах, эта гнусная грабительница! – пробормотал Майар, после чего передал бумагу Питу. – Возьмите, молодой человек. Если его убьют, – он показал на Бийо, – и если тебя убьют, будем надеяться, что я останусь жив.
– И что же вы сделаете, если останетесь в живых? – поинтересовался Питу.
– То, что должен сделать ты.
– Спасибо, – сказал Бийо и протянул судебному приставу руку.
Тот с неожиданной силой сжал ее.
– Значит, я могу рассчитывать на вас? – спросил Бийо.
– Как на Марата и Гоншона.
– Вот уж уверен, эту троицу не пустят в рай, – пробурчал Питу и обратился к фермеру: – Папаша Бийо, обещайте, что будете благоразумны.
– Питу, – отвечал фермер с красноречием, поразительным в устах невежественного крестьянина, – запомни одну истину: во Франции самое большое благоразумие – это смелость.
Он прошел через первую линию караулов, а Питу вернулся на площадь.
Перед подъемным мостом Бийо снова пришлось вести переговоры.
Он предъявил пропуск, мост опустился, решетка поднялась.
За решеткой находился комендант.
Внутренний двор, в котором комендант ожидал Бийо, служил для прогулок узников. Его стерегли восемь башен, восемь великанов. В этот двор не выходило ни одно окно. Никогда луч солнца не падал на камни этого двора, влажные и чуть ли не покрытые тиной, подобно дну глубокого колодца.
Две статуи скованных пленников держали часы, которые отсчитывали время, медлительно и размеренно роняя в глубину двора минуты, точно так же, как сквозь своды каземата, просачиваясь, падают на каменный пол, долбя его, капли воды.
Оказавшись
на дне этого колодца, в этой каменной бездне, узник некоторое время созерцал неумолимую наготу стен и очень скоро просил отвести его обратно в камеру.
За решеткой во дворе, как мы уже сказали, стоял г-н Делоне.
Господин Делоне был в возрасте между сорока пятью и пятьюдесятью; он был в сером кафтане из льняного полотна с красной лентой ордена Святого Людовика, в руке держал трость со шпагой внутри.
Господин Делоне был дурной человек, и воспоминания Ленге показывают его в самом непривлекательном виде; ненавидели его почти так же, как самое тюрьму.
Подобно Шатонефам, Лаврийерам и Сен-Флорантенам, несколько поколений которых держали в заточении тех,