Анж Питу стр. 96
человек гражданской гвардии. Приняв предложение господина де Флесселя, вы сможете избегнуть всех несчастий, которые я предвижу.
– Так, по-вашему, господин де Лом, власти города Парижа – это именно та власть, которой мы должны подчиняться?
– Да, господин комендант, я считаю, что, ежели нет непосредственного приказа его величества, мы должны подчиняться им.
– Ну, что ж, – произнес г-н Делоне, отводя собеседника в угол. – А теперь, господин де Лом, прочтите это. И он протянул ему лоскуток бумаги.
Де Лом прочел:
«Держитесь. Я заморочил голову парижанам кокардами и обещаниями. Еще до вечера г-н де Безанваль пришлет вам подкрепление.– Господин комендант, как попала к вам
эта записка? – изумился де Лом.
– Я обнаружил ее в письме, которое принесли господа парламентеры. Они думали, что несут мне предложение сдать Бастилию, а принесли приказ оборонять ее.
Де Лом опустил голову.
– Отправляйтесь на свой пост, сударь, и не покидайте его, пока я вас не позову, – приказал Делоне.
Господин де Лом исполнил приказ.
А господин Делоне спокойно сложил письмо, сунул его в карман, вернулся к канонирам и приказал целить ниже и точнее.
Канониры подчинились точно так же, как и г-н де Лом.
Но судьба крепости уже была решена. Изменить ее было не в человеческих силах.
На каждый пушечный выстрел народ отвечал криками: «Бастилию! Даешь Бастилию!»
А известно, что, когда уста требуют, руки действуют.
Среди тех, кто кричал громче и действовал успешнее всех, были Бийо и Питу.
Но каждый действовал, как ему подсказывала его натура.
Бийо, отважный и самозабвенный, как бульдог, при первых же выстрелах бросился вперед, не обращая внимания на пули и картечь.
Питу, осторожный и осмотрительный, как лиса, одаренный обостренным инстинктом самосохранения, пустил в ход все свои способности, чтобы уберечься и избегнуть опасности.
Глаза его следили за самыми смертоносными бойницами, замечали малейшее, неуловимое движение бронзового ствола пушки перед выстрелом. Он даже научился точно угадывать тот миг, когда крепостные ружья начнут плеваться через подъемный мост свинцом.
И тогда кончалась служба глаз, наступал черед послужить телу.
Плечи подбирались, грудь втягивалась, и тело Питу становилось подобным доске, увиденной сбоку.
В этот момент корпулентный Питу, потому что тощими у него были только ноги, превращался в некое подобие геометрической линии, не имеющей, как известно, ни ширины, ни объема.
Он нашел укрытие на переходе от первого подъемного моста ко второму, нечто вроде вертикального парапета, образованного каменными выступами; один камень прикрывал голову, второй – живот, третий – колени, и Питу только тихо радовался столь удачному соединению природы и фортификационного искусства, благодаря которому камни служат защитой самых уязвимых частей его тела, ибо ранение любой из них могло стать смертельным.
Из своего укрытия, обстреливаемый настильным огнем, словно заяц на лежке, он палил куда попало, палил скорее для очистки совести, потому что видел только стены да бревна, но это явно было по нраву папаше Бийо, который покрикивал:
– Стреляй, лежебока, стреляй!
А Питу в свой черед тоже взывал к папаше Бийо, но не затем, чтобы подзадорить, а чтобы уменьшить его пыл:
– Да не высовывайтесь вы так, папаша Бийо, не высовывайтесь!
Или же:
– Осторожней, господин Бийо! Назад! Сейчас пушка стрельнет! Сейчас тявкнет эта чертова свирель!
И только Питу произносил эти пророческие слова,