Анжелюс стр. 2
не спит? — спросила она.
— Думаю, что нет, госпожа графиня.
— Скажите Аннетте, чтобы она привела его ко мне, я хочу поцеловать его.
— Сейчас, госпожа графиня!
Слуга уже уходил, когда она снова позвала его:
— Пьер!
— Что изволите, госпожа графиня?
— Как вы думаете, не опасно господину Бутмару ехать берегом реки по такой погоде?
Старый нормандец ответил:
— Нисколько, госпожа графиня! Кучер Филипп и его лошадь Барб очень смирного нрава и хорошо знают дорогу, будьте уверены.
Успокоившись за отца, она спросила:
— А удастся ли господину кюре и доктору Патюрелю благополучно переправиться из Ла-Буйя через реку? Ведь сейчас там идет лед.
— Ну, конечно, госпожа графиня. Старик Пишар так ловок, что ему не страшен никакой ледоход. Кроме того, у него есть большая зимняя лодка, в которой он, когда нужно, переправляет даже корову или лошадь.
— Хорошо, — сказала она, — пришлите же ко мне маленького Анри.
Она села к столу и открыла книгу.
Это были Размышления Ламартина, и случайно глаза ее упали на последние стихи Праздника у Терезы:
Все стихло, пала ночь; огни пылать кончали;
Во тьме дубрав ручьи уныло зароптали;
И где-то, схоронясь среди густых ветвей,
Любовник и поэт, залился соловей.
Рассыпалась толпа под пышною листвою,
Шалунья скромника, смеясь, влечет с собою;
Возлюбленною в тень влюбленный
уведен.
И в смутном забытье, напоминавшем сон,
Они следили, как, приливом постепенным,
С их тайным говором, со взором их блаженным,
С их сердцем, чувствами, с их гаснущим умом
Сливался лунный свет, рассеянный кругом.
Сердце графини сжалось при мысли о том, что существуют ночи, как в этих стихах, и такие, как сегодня. Почему такие контрасты: эта чарующая нежность — и эта жестокость природы?
Дверь открылась; она встала. Молодая няня, красивая, свежая нормандка, вошла в комнату, держа за руку маленького четырехлетнего мальчика. Свет от лампы падал на белокурые вьющиеся волосы, которые обрамляли его личико светлым ореолом.
— Оставьте его здесь, у меня, до приезда гостей, — сказала графиня.
Когда няня вышла, она посадила ребенка к себе на колени и посмотрела ему в глаза. Они улыбались друг другу той единственной, неповторимой улыбкой, которой обмениваются мать и дитя, улыбкой любви, вечной, ни с чем не сравнимой и не имеющей себе соперников.
Потом она обняла мальчика и поцеловала в головку. Она целовала волосы, веки, рот, дрожа от затылка до пят той восхитительной дрожью счастья, какую испытывают всеми фибрами своего существа настоящие матери. Затем она стала баюкать его, а он обнял ее за шею и спросил своим тоненьким голоском:
— Мама, скажи, скоро вернется папа?
Она схватила его и прижала к себе, как бы желая защитить, оградить от далекой, но чудовищной опасности войны, которая в будущем могла потребовать и его.
И она прошептала, снова целуя ребенка:
— Да, дорогой мой, скоро. О мой мальчик, какое счастье, что ты еще совсем маленький! Они не могут взять тебя, негодяи!
О каких негодяях говорила она? Она и сама не знала.
Но вот мальчик своим чутким слухом уловил доносившийся издали в тишине ночи слабый звук колокольчика.
— Вот и дедушка! — сказал он.
— Где ты видишь дедушку? — спросила мать.
— Это бубенчики его лошадки.
Она тоже услышала звон, и когда на душе стало одной