Астралиск стр. 29
Он неожиданно замолчал. Гануан, с низко склонённой головой, ждал, когда он заговорит снова.
– Луг наигрался, – продолжал Мадурер. – Вместе с насекомыми, семенами и ветром. И все его краски тоже… уходили, возвращались… потом…
Он снова задремал. Как-то сразу. Как всё чаще ему случалось засыпать в последнее время.
Гануан приподнял голову, потом выпрямился сам. Молча следил он за едва уловимым движением плеч продолжавшего работать художника.
Сон мальчика был кратким. Он проснулся так же незаметно и продолжал говорить, как будто просто сделал паузу, чтобы перевести дыхание.
– Луг не знает, где верх и где низ, – сказал он.
– Что ты хочешь сказать, Мадурер? – спросил Гануан, снова наклоняясь.
– Он не чувствует корней в земле и стеблей в воздухе, – сказал Мадурер, – не чувствует, что внутри и что снаружи. Понимаешь?
Гануан молчал.
– Посмотри, отец, – сказал мальчик, указывая на стены вокруг себя, – видишь, корни луга в земле – как ветви, а стебли цветов в воздухе – как корни.
Со своего расстояния он словно накрыл ладонью пучок луговых цветов.
– Стебли трав как корни, что цепляются за воздух. Животные приходят и уходят, они внутри и снаружи. Уходят в землю и приходят с неба. А луг их охраняет. Да, он чувствует их всех и всех охраняет.
Гануан поднял ладонь сына и поцеловал ее.
– Сакумат правильно говорит: ты поэт, сын.
Мадурер улыбнулся.
– Это луг – поэт, – сказал он и заснул снова.
Сакумат совершил еще одну прогулку верхом. Потом поменял краски и кисти и снова прошёлся по лугу, новой волной времени.
Теперь он расширял промежутки между стеблями – убирал все лишние веточки. Цветы осыпались как зола, и за последними редкими травинками проглядывало тёмное полотно земли.
Гануан ничего не говорил художнику, и тот ничего не говорил ему.
Когда отец заходил в комнату к сыну взрослые обменивались лёгкими поклонами. Иногда, пока мальчик спал, Сакумат выходил и гулял поблизости от дворца.
Потом возвращался и молча возобновлял работу. Мадуреру теперь было нужно совсем немного. Из всех слуг за ним ухаживала только старая Алика, которой помогали сам Гануан и художник.
– Хочешь поговорить со мной ещё немного, отец? – спросил Мадурер.
– Если ты сам этого хочешь.
Мальчик посмотрел на него почти с любопытством. Потом помолчал немного и сказал:
– Я очень люблю тебя, отец.
– И я люблю тебя, Мадурер.
– Я очень люблю Сакумата.
– И я люблю его, – сказал Гануан и улыбнулся. Мадурер улыбнулся тоже.
– Он очень хороший художник, правда? – сказал он.
– Может быть, самый лучший художник на свете, – отвечал отец.
– По-моему, этот луг – его самая прекрасная работа, – заметил Мадурер, слегка наморщив лоб.
– Ещё прекраснее гор и моря?
– Да, ещё лучше.
– Ты теперь разбираешься в этом. Должно быть, так оно и есть.
Они говорили очень тихо, тише, чем позволял теперь Мадуреру его слабый голос. Так тихо, чтобы художник не мог их услышать. Они перекинулись ещё несколькими словами и надолго замолчали.
– Астралиск тоже засыпает, Мадурер? – спросил Гануан очень тихо.
– Да, конечно. Весь луг засыпает, понимаешь? И живёт во сне, ведь сон для того, кто спит, тоже жизнь.
– И в зимние ночи уже не будет видно сияния астралиска?
Бурбан обернулся и посмотрел на угасший луг.
– Но будут светить звёзды, отец, – сказал Мадурер.
Гануан опустил голову