Автономный рейд стр. 53
не было в моей подкорке соответствующих мыслей, я просто бы не смог так изгаляться над зеленоглазой. Никакой наркотик не заставит тебя делать то, что уже не содержится в твоих мыслях или мечтах. Не желай я сам насилия, полянкинская наркота самое большее бы что сделала — заставила бы меня трахнуть тетку против ее воли. Не более того. Я и трахнул. Но ведь этим же не обошлось. Я издевался над ней, причем с таким наслаждением, что и до сих пор все внутри дрожит от восторга и желания повторить... Выходит, вот за что я хозяина своего сверхгостеприимного к лютой смерти приговорил.
За наслаждение свое. За то, что он и сам за моими гнусностями подглядывал, и кому-то еще подглядывать позволил, снимая на видео.
Я, старый, трепаный и дырявленный не раз драчун, в глубине души считал себя сильнее и чище если не всех, то многих. Искал адреналиновый кайф под пулеметными очередями и перед прицелами гранатометов. А главное, оказывается, мое наслаждение — в понюшке наркоты и в беззащитности скорченной женщины. Да ведь... С этой дорожки, разок на нее попав, уже не сворачивают...
Представил: сейчас повернусь, а Она опять — рядом. Голая и беспомощная... И понял: на коленях ее молить готов. Не знаю о чем. Пусть не о прощении, такое простить невозможно, но хотя бы о том, чтобы поверила: это не я ее терзал, а наркотик во мне.
Вот так, с резкими перепадами — от злобного желания вырезать все здешнее подземное поголовье, чтобы в одиночку и безнаказанно пользоваться телом вдруг обретенной мечты, до слезного моления о прощении и шансе все искупить, — я и провел часа четыре. В долгом поту и ознобе, в долгом отчаянном бешенстве. И уже не понимал: где тут я сам, где остатки наркотика в крови или в душе, где что. И как похмелье мучила жажда — убить-растерзать хоть кого-нибудь. Пытался успокоиться, уговорить себя, убедить в том, что с первого раза не втягиваются.
Не помогало.
Пришел за мной опять Серега. Смотрел опасливо, молчал, но явно ждал моей реплики, чтобы поговорить. Однако на сей раз не было у меня на него сил. Возможно, как вполне вероятному свидетелю моего срама, ему и жить-то осталось в пределах целесообразности. А беседовать с тем, кого приговорил, противно, как с трупом. Но я шел по коридорчикам и лестнице сосредоточенно, освежая в памяти свои вчерашние замеры и предвкушая встречу с жирным хозяйчиком подземелья.
В гостиной меня ждал сюрприз: возле рюмки водки стоял бытовой репродуктор, от которого телефонный провод уходил куда-то в глубь казематов. Водку я пить не стал, поозирался, отыскивая телекамеру.
Обнаружил аж две — всю комнату они простреливали. На сей раз меня тут, похоже, всерьез опасались. Значит, знал, сволочь, чем потчевал.
— Алло-алло, — сказал из динамика низкий, но чистый, без помех голос Полянкина. — Слышно меня?
Я молчал, разглядывая ногти: кусочков крови и чужой кожи под ними вроде не было.
— Ну и чего ты дуешься? — прямо-таки с отцовской укоризной спросил подонок. — Я ж и не скрываю: да, хотел тебя приобщить. Да, мне нужно было тебя привязать к себе. Да, снималось все, что ты вытворял. Дело есть дело, да? Не мог же я тебя