Автономный рейд стр. 75
в нештатной ситуации.
— Для чего я тут? Отвечай, сука, по существу, или я тебе такой лабораторный опыт устрою!
Ей потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться. Потом она урезонивающе, так, как говорят с опасными сумасшедшими, объяснила:
— Вы — травмированная ПТС личность, которой для стабилизации психики нужна стабилизация нравственно-политических критериев.
Та-ак. Наших ученых хоть убивай, хоть режь, хоть души, но по-человечески просто они и слова не скажут.
— Что такое ПТС? — Я решил разбираться по фрагментам.
— Посттравматический синдром. Наблюдается у тех, кто пережил сильную физическую или психическую травму. Пожар, автокатастрофу, чернобыльскую аварию, войны в Афганистане или Чечне. ПТС иногда называют по географическому названию
места, в котором он получен. Вьетнамский синдром.
Афганский синдром. Он характеризуется нестабильностью состояния, бессонницей, кошмарами, приступами истерии...
— А кто здесь Полянкин? — перебил я лекцию.
— Михаил Федорович? Мой научный руководитель.
— Так это он тебя заставляет под этих, под травмированных, ложиться?
— Ну-у... Видите ли...
Она явно придумывала, как бы соврать. И я от навалившихся непоняток и ее упрямства разозлился всерьез:
— А ведь если я тебя убью, мне, как психу, хуже уже не будет!
— Вы не понимаете. Если вы меня убьете, вам начнут колоть...
Вот когда я ее действительно придушил! И прошипел:
— Вот убью и узнаю. А ты, если хочешь жить, кончай вилять!
Она заплакала. Искренне, но как-то не без удовольствия. Неужели я на мазохистку нарвался?
— Кто тут главный? Ну?!
— Подполковник Катков.
— А это кто?
— Военпред. У нас же госзаказ, а он осуществляет общее руководство и контроль за результатами.
— И что... Вы, научные сотрудники, обязаны с психами ложиться?
Я почему-то испугался, что и зеленоглазая Ирина — какая-нибудь такая, научная.
— Понимаете... — Она поняла, что соврать ей не удастся, и выложила:
— Вообще-то для этого есть фонды... на лаборанток. Ну берут девушек с Тверской или от сутенеров. Но если сама, то тогда эти деньги... Зарплаты у нас маленькие, а вы были так осторожны в прошлом эксперименте...
— Стоп!
Услышанное так меня озадачило, что я просто не мог сообразить, что теперь предпринять-то? Удивляясь между делом своему хладнокровию, стал дергаться, изображая оргазм. Мне определенно требовалась передышка, чтобы переварить информацию. Отрычав, я высунулся из-под одеяла, откинулся на спину и якобы обмяк с облегчением. Женщина — как ее? Марина — повернулась ко мне дрожащей от плача спиной и свернулась калачиком. Машинально стараясь ее хоть как-то утешить, я положил ей руку на плечо, слегка сжал.
Не знал уже, что и думать о Михуиле Полянкине.
А соображать приходилось быстро. Стоит наблюдателю догадаться, что я не насилую, а информацию собираю, они — если во всем рассказанном Мариной есть хоть часть правды — живо к иным методам перейдут. Но, согласитесь, трудно привести мысли в порядок, даже если речь идет о спасении своей шкуры, когда то, что между ног, требует своего до стона, в крови беснуется наркотик, а все, что вокруг, открывается с такой неожиданной стороны — как обухом по затылку.
Выходит, у Михуила тут научная лаборатория? Психушка, госзаказ, военпред, фонды? И я у них как подопытный?
Охренеть можно.
Впрочем, чего тут хренеть. Над всей страной опыты ставят, как над кроликами, и ничего. Кролики голосуют, как надо.
Суки.
И те суки, и эти.
Из всех банд казенные