Барон Аминин и смерть в маскараде стр. 10
скажем, нумер самый скромный, по пятьдесят копеек в сутки, да еще на питание положим, да все это умножить на девяносто…
– Да, питание, – перебил его доктор. – Очень важно, чтобы питание было обильным и хорошим. Мясо, рыба, фрукты, свежая молочная пища – всего должно быть в достатке. Фрутти ди марэ[1] [1 Морепродукты.] тоже годятся, в них много полезного.
Утицын иностранных языков не знал и что такое фрутти ди марэ, не понял, а спрашивать не осмелился, с тоскою глядел на доктора. Тот тем временем увлекся и говорил не останавливаясь.
– Важно не забывать про моцион[2] [2 Прогулки.], – тугой ревматический палец доктора отстукивал рекомендации прямо по крышке стола, – свежий воздух, и ни в коем случае не утруждаться сверх меры, напротив того – больше отдыхать.
Он бросил недовольный взгляд на сестру пристава, которая смутилась от этого и, лежа в кровати, робко потянула одеяло вверх, до самого подбородка.
– Четвертое, – продолжил эскулап, – никаких корсетов, чтобы грудь дышала свободно.
– Как же, господин доктор, – робко пытался возразить Утицын, – она ведь барышня, ей хочется быть красивой. Да и жениха надо искать.
– Если так пойдет дальше, вы жениха себе на том свете сыщете, – отрезал доктор. Он снова ожег барышню взглядом и спросил строго: – Романы сентиментальные, стишки чувствительные почитываем?
– Да-с, – чуть слышно прошептала сестра и совсем законфузилась.
– Выбросить к чертовой бабушке, – грозно велел старый гиппократ. – Чтение сентиментальной чепухи производит ипохондрию, а ипохондрия – отец и мать всех болезней, в особенности же – чахотки.
Взяв гонорарий, он откланялся и пошел вон, сопровождаемый огорченным Утицыным. Выйдя из комнаты, доктор остановился, снял с носа и протер пенсне. Стало видно, какой это уже немолодой и усталый человек, которому, пожалуй, самому бы не мешало поехать куда-нибудь на море полечиться.
– И вот еще что, – сказал доктор, вздымая на нос пенсне, – наукой, разумеется, не доказано, но мой собственный опыт говорит, что болезнь эта может быть заразной. Потому остерегайтесь подходить к барышне слишком близко и чаще проветривайте помещение.
С этими словами он покинул дом Утицыных. Пристав вернулся в комнату сестры. Та сидела на постели и утирала глаза платочком, видно плакала – и когда только успела! Утицыну сделалось необыкновенно горько: сестра была единственным близким ему человеком и вот теперь, кажется, судьбы-мойры готовы были произнести над ней свой приговор. Однако нельзя было падать духом, надо было сражаться изо всех сил. И, главное, вести себя так, чтобы сестра ни о чем не догадалась.
– Ну, ничего, ничего, сейчас купим капельки – и все будет в порядке, – нарочито небрежно проговорил Аркадий Филимонович.
Сестра подняла глаза, поглядела на него виновато, прошептала:
– Простите, братец, одни вам от меня беспокойства…
На щеках у нее выступил болезненный румянец, и сердце Утицына сжалось. Он любил сестру, жалел ее, и от слов доктора ему на сердце лег тяжелый камень. Но сетовать на судьбу – дело бессмысленное, судьба любит энергичных и предприимчивых. Следовательно, пора ему, Утицыну, становиться коллежским асессором, тогда уж денег им с сестрой хватит и на море, и на домик в деревне…