Барон Аминин и смерть в маскараде стр. 8
себе молодых людей. Но, говоря по чести, маскарад – не их епархия, тут торжествует молодежь. И даже если и проникнет сюда под маской старушка вольных нравов, ее мигом изобличат, пригласив на какой-нибудь скачущий вприпрыжку танец, с которым в силу возраста ни одна, даже самая злоехидная, старушка справиться не способна.
Нынешний бал у Фикельмонов был в самом разгаре. Полонез окончился, в ожидании вальса разгоряченные кавалеры увивались возле дам – в первую очередь тех, которые пользовались особенной популярностью. Одни кавалеры перепархивали из группы в группу, иные, напротив, хранили верность избранной маске, надеясь быть вознагражденными за свое рыцарское постоянство.
Вот, наконец, заиграл оркестр, грянула музыка, пары закружились в вальсе. Мгновенно сделалось тесно, и те, кто не танцевал, волей-неволей попятились к стенам, чтобы не попасть под танцующих, как под несущихся лошадей. Дамы в пышных платьях, чьи лица спрятаны были под масками, барышни на выданье, чьи наряды не могли скрыть ни прелестного гибкого стана, ни нежной кожи, кавалеры во фраках и плащах, некоторые тоже в масках, – все неслось, вращалось, устремлялось рекой по огромному залу, распадалось на ручейки и отдельные капли и снова стекалось к центру.
Вдруг в реке этой что-то дрогнуло, и пронзительный крик понесся по залу, отражаясь от стен. Река замерла, утих оркестр, пары распались, танцующие смешались, танцы встали.
Следом за первым криком раздался второй, третий, кто-то охнул. Сделалось тихо, толпа расступилась, образовав круг. Стало видно, что в самом центре круга, неловко подвернув ногу, неподвижно лежит на полу дама в черно-красном платье и маске бабочки. Рядом с ней с безумным видом стоял дрожащий старик лет пятидесяти, в правой руке он держал окровавленный нож.
– Матушка! – Из толпы вышагнул юноша с розовым румянцем во всю щеку, упал на колени, подхватил несчастную, поднялся на ноги, крепко держа ее в объятиях. – Матушка!!
Рука ее бессильно повисла, марая кровью юношу.
Рядом, словно еще одна фигура трагической скульптурной группы, стоял невысокий человек в крылатке, маске, шляпе и черном парике. Объятый дрожью, он молча глядел на убитую, но вдруг опомнился, шагнул назад и смешался с толпой.
Дамы и кавалеры, только что беззаботно кружившиеся в вальсе, окаменели перед лицом страшной трагедии. Дух убийства витал под высокими сводами, наводя на людей ужас и безотчетную тоску, словно кто-то открыл перед ними врата преисподней и стало окончательно ясно, что жизнь человеческая хрупка и ничего не стоит. Перед вратами этими, прямо в страшном пустом круге, стоял молодой человек, держа на руках мать, шагнувшую уже за роковую черту, из-за которой нет возврата. Он прижимал ее к себе, шептал что-то чуть слышно, пытался последним усилием удержать ее на этой грешной, но такой теплой и доброй земле.
Среди гостей тем временем произошло движение, и в круг вступил высокий господин лет тридцати с каштановыми бакенбардами и ямочкой на подбородке. Он взглянул на юношу, губы которого беззвучно вздрагивали, а по щекам катились слезы, и сказал ему мягко, но повелительно:
– Оставьте ее.
Затем, повернувшись к замершей от ужаса публике, прогремел, обращаясь к распорядителю:
– Ничего не трогать, из зала никого не выпускать!
Сквозь толпу уже решительнейшим образом проталкивался усатый обер-полицеймейстер Сергей Александрович Кокошкин, который, как оказалось, тоже