Барон Аминин и смерть в маскараде стр. 128
извольте, стреляйте прямо сейчас.
Аминин улыбнулся невесело: теперь он понимает, почему у господина камер-юнкера при всех его талантах врагов больше, чем друзей. Впрочем, это не имеет отношения к делу. Но что бы сказал Александр Сергеевич, если бы знал, что от правдивого ответа его зависит будущее всей России и более того – всего мира?
– Уж не в мессии ли вы хотите меня записать? – усмехнулся Пушкин.
Нет, не в мессии, отвечал Аминин, да это и ни к чему – он и без того фигура титаническая. Более того, в ближайшем будущем Александра Сергеевича назовут солнцем русской поэзии, про него станут говорить: «Пушкин – наше всё» – и многое другое, не менее лестное.
– Да вам-то откуда знать, что скажут обо мне в будущем? – Досада не отпускала поэта.
– Да потому что я… – Аминин замешкался на секунду, как бы не решаясь сделать последний шаг, но потом махнул рукой и все-таки продолжил, как в холодную воду шагнул: – Потому что будущее ведомо мне в мельчайших деталях.
– В мельчайших деталях? Как прикажете вас понимать? – Поэт глядел на него с неожиданным интересом.
Феликс Васильевич отвечал, что понимать его следует буквально – он знает о будущем нечто такое, чего не знает вообще никто.
– Каким же образом получили вы это знание?
– К сожалению, не могу вам этого сказать. Считайте, что знание это получено чудесным образом.
Пушкин пожал плечами. Пока что господин надворный советник выглядит просто как не слишком опасный сумасшедший. И он, Пушкин, поостерегся бы давать ему в руки острые предметы. Впрочем, если его высокоблагородие действительно все знает о будущем, он должен представить какие-нибудь доказательства своего чудесного знания.
– Доказательства, вы говорите? Что ж, попробуем. – И Аминин перевел взгляд на горностая.
Надворный советник ничего не сказал, но горностай отлично его понял. Он выбежал из-под стола, встал на четыре лапы и поднял хвост – так, чтобы Пушкин смог его рассмотреть во всех подробностях. Затем по нему прошла длинная дрожь, воздух вокруг замерцал – и спустя мгновение на месте зверька стоял Терентий в своей видавшей виды бекеше.
Несколько секунд поэт, потеряв дар речи, лишь молча созерцал амининского помощника, который еще и картинно подбоченился, как будто хотел усилить эффект от своей трансформации. Прошло с полминуты, пока Пушкин наконец все-таки пришел в себя.
– Но ведь это, – сказал он ошеломленно, – ведь это нечто совершенно невозможное…
– Ну, так что же, убедили мы вас? – Аминин был явно доволен произведенным эффектом.
После недолгого размышления поэт покачал головой.
– Нет, – сказал он, – я полагаю, что это просто фокус, иллюзия вроде той, какую внушают публике на своих сеансах магнетизеры. Но даже если все, что я видел, правда, это говорит лишь о наличии оборотней, о которых писали братья Гримм и в которых до сих пор верят в русских деревнях. Прошу простить меня, господа, но это никак не доказывает, что вы относитесь к почтенному сословию пророков и пифий.
– То есть в оборотней вы поверить готовы, а в пророков и пифий – нет? – нахмурился Аминин.
Пушкин отвечал, что он не поверит ни в то,