Библиотека

Барон Аминин и смерть в маскараде стр. 129

Размер шрифта
-
+
Тема

ни в другое, покуда ему не предъявят вещественных доказательств. Только что он видел, как горностай превратился в служащего судебной палаты, но это, по его мнению, лишь оптический обман, иллюзия. Возможно, это следствие охватившей его после ранения горячки. А может быть, господин Аминин – это какой-нибудь граф Сен-Жермен или Калиостро, которому ничего не стоит отвести глаза простому смертному вроде него, Пушкина.

– Признаю, что логика в ваших словах есть, – согласился надворный советник. – Но увы, предоставить вам существенные доказательства моего тайного знания почти невозможно. Будь вы математиком, я бы познакомил вас с доказательством теоремы Ферма, которое будет открыто гораздо позже нынешнего времени. Но вы его все равно не поймете: вам нужно другое доказательство, такое, которое убедит лично вас…

Он задумался, на лбу его прорезалась вертикальная морщина. Спустя несколько секунд лицо надворного советника озарилось, и он заговорил самым решительным образом:

– Вот что, Александр Сергеевич, вы ведь наверняка знаете всех более или менее значительных поэтов прошлого и настоящего, начиная с Древней Греции?

Пушкин молча кивнул.

– А что бы вы сказали, если бы я прочитал вам стихи поэтов будущего – стихи, которых вы никогда не читали, но которые очевидно гениальны? Ведь в этой области равных вам нет, вас нельзя обмануть, вы всегда увидите меру дарования поэта.

– Пожалуй, – сказал Пушкин, с интересом взглянув на Аминина.

– Ну, а раз так, тогда слушайте.

Надворный советник прикрыл глаза, как бы припоминая, потом заговорил, медленно и певуче, словно камлающий шаман:

– Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.

Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —

Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи —

Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, —

Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе

И для казни петровской в лесах топорище найду.

Он умолк. Пушкин несколько секунд глядел на него, пораженный.

– Кто это? – спросил он наконец.

– Это русский поэт Осип Мандельштам, – отвечал Аминин. – Эти стихи будут написаны им в тысяча девятьсот – слышите, Александр Сергеевич? – девятьсот тридцать первом году.

– Еще, – только и сказал Пушкин.

Аминин снова прикрыл глаза, и снова начал читать по памяти:

– Этот воздух пусть будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

И в землянках, всеядный и деятельный,

Океан без окна – вещество.

До чего эти звезды изветливы!

Всё им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В океан без окна, вещество…

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Безымянная манна его,

Как лесистые крестики метили

Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые,

Убивать, холодать, голодать —

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с этой воздушной могилою

Без руля и крыла совладать…

Пушкин слушал, потрясенный, шевелил губами, повторяя.

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.