Барон Аминин и смерть в маскараде стр. 129
ни в другое, покуда ему не предъявят вещественных доказательств. Только что он видел, как горностай превратился в служащего судебной палаты, но это, по его мнению, лишь оптический обман, иллюзия. Возможно, это следствие охватившей его после ранения горячки. А может быть, господин Аминин – это какой-нибудь граф Сен-Жермен или Калиостро, которому ничего не стоит отвести глаза простому смертному вроде него, Пушкина.
– Признаю, что логика в ваших словах есть, – согласился надворный советник. – Но увы, предоставить вам существенные доказательства моего тайного знания почти невозможно. Будь вы математиком, я бы познакомил вас с доказательством теоремы Ферма, которое будет открыто гораздо позже нынешнего времени. Но вы его все равно не поймете: вам нужно другое доказательство, такое, которое убедит лично вас…
Он задумался, на лбу его прорезалась вертикальная морщина. Спустя несколько секунд лицо надворного советника озарилось, и он заговорил самым решительным образом:
– Вот что, Александр Сергеевич, вы ведь наверняка знаете всех более или менее значительных поэтов прошлого и настоящего, начиная с Древней Греции?
Пушкин молча кивнул.
– А что бы вы сказали, если бы я прочитал вам стихи поэтов будущего – стихи, которых вы никогда не читали, но которые очевидно гениальны? Ведь в этой области равных вам нет, вас нельзя обмануть, вы всегда увидите меру дарования поэта.
– Пожалуй, – сказал Пушкин, с интересом взглянув на Аминина.
– Ну, а раз так, тогда слушайте.
Надворный советник прикрыл глаза, как бы припоминая, потом заговорил, медленно и певуче, словно камлающий шаман:
– Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.
Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,
Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.
И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
Я – непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —
Обещаю построить такие дремучие срубы,
Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.
Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи —
Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, —
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
И для казни петровской в лесах топорище найду.
Он умолк. Пушкин несколько секунд глядел на него, пораженный.
– Кто это? – спросил он наконец.
– Это русский поэт Осип Мандельштам, – отвечал Аминин. – Эти стихи будут написаны им в тысяча девятьсот – слышите, Александр Сергеевич? – девятьсот тридцать первом году.
– Еще, – только и сказал Пушкин.
Аминин снова прикрыл глаза, и снова начал читать по памяти:
– Этот воздух пусть будет свидетелем,
Дальнобойное сердце его,
И в землянках, всеядный и деятельный,
Океан без окна – вещество.
До чего эти звезды изветливы!
Всё им нужно глядеть – для чего? —
В осужденье судьи и свидетеля,
В океан без окна, вещество…
Помнит дождь, неприветливый сеятель,
Безымянная манна его,
Как лесистые крестики метили
Океан или клин боевой.
Будут люди холодные, хилые,
Убивать, холодать, голодать —
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.
Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать…
Пушкин слушал, потрясенный, шевелил губами, повторяя.