Батареи Магнусхольма стр. 37
в доходном доме на углу улицы Паулуччи и Мариинской. Не так чтобы близко к цирку, но, возможно, кто-то по соседству сдает комнаты цирковым артистам, и можно потянуть за ниточку.
Мысль оказалась верной — осведомитель по старой памяти дал адресок. Пожилая вдова обычно сдавала жилье студентам — буквально в трех шагах был Политехнический институт, огромное мрачное здание, в котором Лабрюйеру доводилось бывать по делам о студенческих безобразиях. Но сейчас вдове повезло — у нее снял комнату жонглер Борро, уходивший в цирк рано утром и приходивший после представления. Жонглер мечтал о европейских и американских турне, а потому репетировал, сколько хватало сил. У нее и до того иногда жили артисты, дарили вдове контрамарки на галерку, и она кое-кого знала из цирковых служителей.
Лабрюйер радостно поспешил к ней — пока не стало слишком поздно для визитов. Вести следствие ему нравилось, и он даже пожалел вдруг, что не послушался мудрого совета Аркадия Францевича Кошко и не вернулся в сыскную полицию. Кому и что он доказал тем, что сделался фальшивым владельцем фотографического ателье?
Оказалось, что не только вдова дома, но и постоялец. Было с кем поговорить! Хозяйка впустила гостя в комнату, а там Лабрюйер обнаружил не только Борро (жонглер сидел за столом, держа руки в кухонных
мисках), но и борца Штейнбаха.
— О, как занятно! — воскликнул Штейнбах. — Развлекаетесь поисками собачьего отравителя?
И тут же засыпал Лабрюйера веселыми вопросами. Отвечать на них было мудрено — борец резвился, как дитя на лужайке, перескакивал с темы на тему, и в конце концов Лабрюйер сам удивился — какого черта он носится по городу из-за покойных собак?
Жонглер молчал. Только с большой неохотой объяснил — у него на руках трещины между большими и указательными пальцами, в тех местах, куда приходят подброшенные кольца, и эту беду нужно лечить особыми ванночками.
Поговорили и о мадмуазель Мари.
— Предлагаю пари. Собак отравила изгнанная пьянчужка, — сказал Штейнбах. — А с нее какой спрос?
— Как она могла это сделать?
— Вы не цирковой человек, господин Лабрюйер. Несколько раз в день ворота, выходящие на Парковую улицу, отворяются. Нужно привезти корм для животных, нужно вывезти всю грязь с конюшни. Человек, поставивший перед собой цель, просто сядет напротив ворот и будет ждать. Потом проскользнет и спрячется во дворе, это несложно. Пьянчужка наверняка знает всякие закоулки. Считаете, что это слишком просто?
— Это нужно доказать, — буркнул Лабрюйер.
— И что, вы поведете пьяную тетку в суд? Возместить ущерб она все равно не сможет. В итоге — потраченное время, и ничего более.
Но господин Штейнбах не знал, какие мысли клубились в Лабрюйеровой голове.
Лабрюйер осознавал, что погоня за отравителем — на четверть из сострадания, на три четверти от скуки. Но цифры поменялись — теперь осталась четверть сострадания и четверть скуки, но половина принадлежала упрямству. Очень захотелось переупрямить веселого борца.
Он сказал, что версию о пьянчужке, естественно, рассмотрит, но и прочие не отбрасывает. У мадмуазель Мари прехорошенькие ножки — может статься, кто-то из служителей на них заглядывался и был обижен пренебрежением.
— Нашли же вы себе игрушку, — заметил Штейнбах.
— По старой памяти, исключительно по старой памяти. Я же более десяти лет в полиции прослужил. Это въедается в плоть, кровь