Бегство мистера Мак-Кинли стр. 35
меняет бокалы. Какое железное терпение приходится с ней иметь, хотя бы и во имя великой цели.
Мак-Кинли. Неужели и в самом деле вы еще не любили ни разу, миссис Шамуэй?
М-с Шамуэй. О, никогда!
Мак-Кинли. Тогда что же связывало вас с мужем?
М-с Шамуэй. Я даже не помню, как случилась наша свадьба: кто-то посоветовал это нам в шутку, и потом вдруг стало поздно. Мы вообще редко виделись с моим супругом, разве только когда соседи собирались играть в покер. Он обожал лошадей и целые дни проводил на конюшне… или уезжал в Европу за своими историческими подковами…
Мак-Кинли. Пардон… за чем, за чем?
М-с Шамуэй. Он собирал всемирную коллекцию подков всех стран, эпох и образцов. Это была его смешная страсть… Даже так и умер с подковой в руке! Ничто не изменилось в моей обстановке, когда я стала вдовой.
Мак-Кинли. Почти невероятно!.. Оставлять дома молодую прелестную жену, чтоб рыскать по свету в поисках старого железа! Бог и должен был наказать его за это. И вам не удавалось задержать его при себе?
М-с Шамуэй. Для чего?
Мак-Кинли (вкрадчиво и благоговейно). Дети! Неужели вам не нравится божественный шум, который производят дети?
М-с Шамуэй. Я никогда не задумывалась об этом. Своих у нас не было, а любить чужих… О, мне всегда казалось это даже безнравственным. Покойный муж подозрительно относился ко всем, кто хотя бы разговор заводил на эту тему. Он говорил, что все выдающиеся маньяки и революционеры в своих кровопролитиях всегда ссылаются на бедствия детей… причем не своих, заметьте, а именно чужих, чужих!
Мак-Кинли. Мне тоже приходилось слышать про существование такой теории: что все простительно во имя детей… даже преступление.
После этого разговора м-р Мак-Кинли почувствовал, что сковывавшие его дотоле цепи религиозных, моральных и иных ограничений стали значительно легче. Несомненно, небесное правосудие уступит ему эту старушку по сходной цене!
Как привередливо, с видом балованного знатока он выбирает сегодня меню и вино!
Мак-Кинли. Простите, у меня так мало времени было изучить ваши причуды, миссис Шамуэй!
На сравнительно близкой эстраде появляется привлекательная, в сверкающей наготе, с довольно двусмысленными жестами танцующая мулатка. Подрагивающая музыка опять смешивается с магической мелодией мечты. Галерея напряженных, совершенно неприличных мужских лиц: “Как бы чего не пропустить!” Один Мак-Кинли смотрит не на девицу, а прежним, бархатным, без всякого выражения, созерцающим взором все в ту же точку на желтой, дряблой шее своей старухи. Медленно наползающий объектив раздвигает на весь экран этот ненавистный квадрат старой кожи — с порами, складками, завитком седых волос. Губы у м-ра Мак-Кинли почти пропадают в волевом нажиме, что позволяет судить, насколько созрело, оформилось одно сокровеннейшее решение у этого мечтателя. Да, он совершит свой роковой шаг, не дрогнув, разве только с содроганием отвращения! Видимо, при таких мыслях человеческий взгляд приобретает почти вещественную тяжесть, — точно прочтя их у своего спутника, миссис Шамуэй с каким-то напряженным лукавством оборачивается к нему.
М-с Шамуэй (после долгого пристального взгляда). Скажите мне, мистер Мак-Кинли… но сперва дайте слово сказать только правду и не отводя глаз!..
Мак-Кинли. О, я готов.
М-с Шамуэй. Признайтесь, о чем таком нестерпимо ужасном вы подумали сейчас?
Ни единая черточка не дрогнула в лице м-ра Мак-Кинли.