Белла, чао! стр. 63
на вокзале – каждый вечер Тимур дежурил возле поезда, отправлявшегося на Томск.
Тимур не единожды звонил в Иргу, Вене, но тот каждый раз рапортовал, что Белла так и не появилась. От Анжелы тоже не было никакого толку – она сама не знала, где именно находится сейчас ее блудная сестра… К ней от Беллы приходили время от времени весточки – но без точного адреса.
Все это было неприятно, пугающе и странно. Почему, почему Белла не обратилась сразу к нему, к Тимуру, почему она сама решила разыскать Гену? Ведь не девичье это дело – жуликов искать!
Злость, страх за Беллу и неукротимая, нереализованная нежность к ней разъедали Тимуру душу. Он не мог уехать обратно в Иргу – там Тимур совсем сошел бы с ума. Что ему делать дома, одному, без Беллы?
Чем дальше, тем сильнее Тимур чувствовал свою зависимость от этой девушки. Разлука только сильней распаляла его. Ради Беллы он бросил все, он чуть не утонул, он проехал полстраны… Тимур уже не мог отступиться.
В этот вечер он, как всегда, отправился на Ярославский вокзал – ждать Беллу.
Сел в зале ожидания, возле табло – там скоро должны были указать, на какой путь подадут поезд до Томска…
* * *– …а где эта, итальяночка твоя? – спросил драматург Валеев, как только вошел.
– Какая еще итальяночка? – ухмыльнулся Африкан, хотя прекрасно понял, о ком говорит приятель.
– Такая… – Валеев круговыми движениями рук очертил в воздухе аппетитные женские формы, волны волос. – Подруга дней твоих суровых. Муза…
– Валеев, ты бредишь. Какая муза! Я ж тебе говорил, это дальняя родственница из дальних краев, – огрызнулся Африкан. – Фрося Бурлакова она, а никакая не итальяночка.
Эту легенду о том, что Белла его родственница, Африкан придумал для окружающих. Уж больно косились на Беллу соседи, да и гостям было очень удобно представлять ее в таком качестве…
– Тогда сведи нас. Скажи ей, что я хороший и добрый. А то она от меня бегает…
– Уехала Фрося, – буркнул Африкан.
– Куда?!
– Куда-куда… В Урюпинск свой. Или в Сызрань… Может, в Крыжополь? Я уж не помню.
– Слушай, Африкаша, ты – собака на сене, ни себе, ни людям! – обиделся драматург Валеев и достал из портфеля бутылку. – Вот, бери с меня пример. Коньяк. Настоящий, французский. Третьего дня премьера была, так мне подарили…
– Премьера? Это святое, – сказал Африкан и достал из шкафа специальные бокалы. При всей своей нелюбви к быту Африкан считал, что напитки надо употреблять именно из той посуды, которая для этого предназначена. Умные люди зря, что ли, старались! Для виски одни бокалы придуманы – «таблерсы», для коньяка – другие, «снифферы»…
– Я тебе ссылки на «мыло» потом сброшу, так там такие рецензии… – довольно произнес Валеев. – Открывай.
Африкан открыл бутылку, налил коньяк в бокалы.
– С премьерой тебя.
– За искусство!
Глотнули.
– О-о, блин… Шикарно.
– Да, это вам… вот это вещь! – сдавленным голосом произнес Валеев. – Знаешь, друг, очень не хочется омрачать праздник, но…
– Что? – насторожился Африкан. Тон Валеева чрезвычайно ему не понравился.
– Мне сейчас звонил Козюрин. Короче, один из твоих учеников повесился.
– Врешь.
– Вот те крест!
– Какой крест, ты же буддист!
– Сам ты буддист! – обиделся Валеев. – Я – баптист. И вообще, это только в рекламных