Белые флаги стр. 70
Я буду отвечать! Мне-то все равно – что за одного, что за двух! Слышишь, дядя Исидор? Ты так и скажи на суде, что его убил я, Тигран Гулоян! уговаривал и успокаивал Исидора, а тот нежно гладил его по голове и тоже плакал. И вместе с ними плакали председатель суда Накашидзе, государственный обвинитель Девдариани и народный заседатель Гоголадзе…
– Встаньте! Проснитесь! Встаньте! – услышал я сквозь сон чей-то голос.
– Накашидзе, вставай! Девдариани, Гулоян, Гоголадзе, вставайте! настойчиво повторил голос. Я понял, что это не сон, и быстро присел на нарах. Проснулись и остальные.
Посредине камеры в одном белье, словно видение, стоял Исидор.
– Проснулись? – спросил он.
– В чем дело, дядя Исидор? – спросил я в недоумении.
Исидор опустил голову и молчал минут пять, показавшихся мне пятью часами. Такого жуткого, потрясающего молчания я ещё никогда в жизни не слышал. Меня объял ужас. Оцепеневшие, бледные стояли и остальные. Никто не осмеливался произнести слово. Наконец Исидор выпрямился и изменившимся до неузнаваемости, чистым, спокойным, проникновенным голосом начал:
– Испокон веку флаг был белым… Белый цвет – благороднейший из всех цветов на земле, и белый флаг – флаг благороднейшего цвета… Своей белизной, своей чистотой флаг олицетворял мир, любовь, братство и милосердие… На протяжении многих веков белые флаги ждут, требуют своего… Как белые снежные вершины, должны возвышаться над миром белые флаги… Огромный белый флаг – это символ всеобщего мира, любви и добра должен развеваться на вершине Джомолунгмы… Один огромный белый флаг!.. А теперь, – добавил Исидор после небольшой паузы, – ложитесь и спите, друзья мои!
Разинув рты, мы молча смотрели на Исидора. А он, кивнув то ли одобрительно, то ли недовольно головой, повернулся, пошел к нарам и лег…
…Я долго не мог сомкнуть глаз. Потом забылся мертвым, без сновидений сном.
Утром нас разбудили громкие вопли Шошиа:
– Бандиты, убийцы, сволочи, развратники! Вставайте! Смотрите!
Мы повскакивали, словно сумасшедшие.
Исидор лежал на нарах с удивительно спокойным, белым как полотно лицом, с широко раскинутыми руками. Вены на обоих его запястьях были вскрыты. Бритва Тиграна лежала под правой его рукой, а на полу чернела лужа сгустившейся крови.
Меня прошиб холодный пот…
– Это мы виноваты! – сказал Шошиа.
– Нет, это виноват я! – сказал Тигран.
– На его месте я поступил бы так же! – сказал Девдариани. Потом он подошел к двери и с остервенением забарабанил в неё кулаками.
Не улетай, Шошиа!
Три дня Тиграна Гулояна водили на суд. На четвертое утро он попросил Шошиа:
– Шошиа, чует моё сердце, что вижу я вас последний раз… Будь другом, спой…
Шошиа закрыл глаза и запел. Как он пел, бродяга! Казалось, вот-вот заплачут каменные стены тюрьмы!..
Вечером Тигран в камеру не вернулся. Пришел надзиратель, забрал его вещи. Мы поняли, что суд закончился. Что стало с Тиграном, сколько ему присудили, куда послали, узнать нам не удалось. Ночью Девдариани перестукивался с камерой осужденных, – безрезультатно.
Утром увели на суд Девдариани, и больше мы его не видели.
В камере остались я и Шошиа.
Терпение у Шошиа почти иссякло, нервы у Шошиа надорвались, потому-то, видно, он и распахнул сегодня передо мной тайники своего сердца и дал мне в них заглянуть…
…Отец Шошиа, Климентий
Глахунович